Князь Никто

Про абиссинского орла даже я что-то краем уха слышал, хотя всегда был человеком крайне далеким от криминального мира. Этот знак с гордым названием вырезался или выжигался на лбу того, кто совершил что-то мерзкое и недостойное. Это клеймо делало его «разрешенной жертвой» для любых действий, кроме убийства. Такому человеку позорно было подавать руку или помогать, зато считалось достойным отвесить ему пинка, вылить на голову ушат с помоями, измазать дверь его дома какой-нибудь дрянью. Его можно было обманывать и нарушать любые данные ему обещания, а вот вести с ним дела становилось опасно, потому как тень от крыльев абиссинского орла вполне может раскинуться и шире, чем над головой только одного человека.

Ну и для более отчаянных, кто не страшится действий, осуждаемых законом — абиссинский орел делал разрешенной добычей содержимого карманов, сумок и кошельков своего носителя. Ну и, разумеется, обворовать его дом становилось для татей ночных буквально-таки делом чести.

Судя по тому, как нелюдски заорал-заголосил толстяк, он тоже знал, что означает приговор, оглашенный звонким голосом черноокой Ядвиги.

Только вот придумала его явно не она, а высокий и тощий мужчина с холодными глазами и французском беретике, наносящий ловкими и точными росчерками раскинувшую крылья птицу на лысину верещащего что-то неразборчивое толстяка. Он кричал и дергался, всеми силами пытаясь освободиться, но молчаливые громилы держали крепко.

Окружившие это действо «уважаемые люди» начали медленно и ритмично хлопать в ладоши, словно совершая какой-то ритуал.

В комнате на несколько мгновений стало холоднее, будто порыв стылого ветра пробежался от стены к стене. Мигнули несколько раз лампы под мозаичными абажурами.

По моей спине пробежал зябкий холодок. Может быть, они и не делают вид, что совершают какой-то ритуал. Может это и в самом деле ритуал. И сущность, которую призвали в его свидетели, сейчас водит кончиком ножа в руке Веласкеса, оставляя знак не только для мелких шакалят трущобных улиц и всех разновидностей воров, но и для иных сил, потусторонних.

Тоже способных отвесить пинка и наградить ушатом помоев... Только по-своему.

Громилы резко расступились, и толстяк от неожиданности рухнул на пол. Лицо его было залито кровью, на лысине и лбу раскрыла клюв и распахнула крылья уродливая птица. Дрожащими руками он коснулся своего лица. Потом посмотрел на окровавленные пальцы и завыл. «Уважаемые люди» молча смотрели на него. Никто не смеялся и не отпускал шуточек.