Сабуро́. Книга 2. Самурай без меча

Тамаси говорил, что так делают моряки, когда нужно заделать в борту мелкие пробоины…

До сих пор я оставался незамеченным: недурно устроившиеся близнецы вовсю наслаждались тёплой солнечной погодой. Из шалаша торчали голые мужские пятки, а в клубах пара, поднимавшегося над котлом, можно было разглядеть мокрые распущенные волосы, облепившие крепкую шею. Затылок, которым она завершалась, мерно подрагивал, так, словно его обладатель что-то напевал или просто бормотал себе под нос: слов не было слышно. Кто это — Сакон или Укон? Хотя какая разница? Нужно уходить, и как можно скорее! Сейчас, сейчас — ещё чуток.

Меня подвело собственное любопытство: я продолжал наблюдать за врагами в полной уверенности, что в любой миг смогу скрыться. Хоть бы присел, так нет: стоял и пялился, как баран на новые ворота, пока не стало слишком поздно…

— Сколько можно париться? — раздался напористый голос из шалаша. — Или хочешь Гоэмону[3] уподобиться? Вылезай: уже обедать пора!

— Сейчас, брат-Сакон! — послышался ответ.

— Вылезай, говорю! Хотя постой, не спеши: тут, похоже, твой босацу[4] объявился. Сейчас гляну, он это или всё же давешний мальчонка…

Речь шла обо мне: произнёсший эти слова уже выбрался из шалаша и сейчас осторожно приближался, успокаивающе подняв руки, будто боясь спугнуть добычу. Совсем босой, в нижнем кимоно, ронин, тем не менее, был при оружии: из-за пояса грозно торчали две плетёные рукояти. То ли от их вида, то ли от пристального, оценивающего взгляда, но я совершенно оцепенел…

— Какая встреча! Вовремя, а то я уже отчаялся братца из котла выманивать! — хохотнул Сакон, не сводя с меня глаз.

Словно в подтверждение этих слов раздался грохот опрокидываемого котла. И истошный вопль, заглушивший шипение гаснущих углей:

— Не трожь его, брат! Не бери грех на душу!

Голый мокрый человек, поскользнувшись, упал, но тут же вскочил и, хромая, устремился в нашу сторону.

— Прости нас, о Всемилостивейшая Каннон! Смилуйся и яви снисхождение!

Каннон? И тут до меня дошло: багровая шишка на низко склонённом лбу говорила сама за себя. Этот ронин был свидетелем моего «вознесения»! Сейчас он потрясён тем, что я вернулся «оттуда». За кого он меня принимает? За Каннон? Но ведь она женщина…[5] Что вообще происходит?

Всё разъяснил, сам того не желая, Сакон.