Сабуро́. Книга 2. Самурай без меча

«Одним камнем двух птиц сбивай»[6], — наставлял меня дед и приводил примеры из жизни, когда одно действие помогало решить сразу две задачи. Сейчас я бы много дал за то, чтобы избавиться от двух ещё вчера одинаковых, а сегодня таких разных братьев!

Два брата… Две птицы. Один камень. Ещё шаг, и… «Удивил — считай, одолел!» — пришла на ум другая присказка, отцовская. Чуда тебе хочется, рожа разбойничья? Будет тебе чудо!

Чуть попятившись, я ступил на Камень. Нет, не для того, чтобы бежать… Какое всё же хорошее и точное это заморское слово — «план»! В голове созрел именно он, да какой — настоящий План с большой буквы!

Два возгласа прозвучали почти одновременно.

Один — изумлённый, другой — восторженный. Сакон провожал меня взглядом, в котором смешались страх и растерянность. В глазах Укона стояли слёзы счастья. Потом всё исчезло, и я провалился во тьму…

***

Всякий раз перед расставанием Камни бережно приподнимали меня, словно выпускали птицу из невидимых рук. Принимали же мгновенно: я просто появлялся из ниоткуда и сразу ощущал под собой чёрную твердь.

Прошло всего ничего, но судя по тому, как отпрянул Сакон, моё появление стало для него полной неожиданностью. Укон, напротив, будто этого и ждал: он одарил меня благоговейным взглядом и тут же распластался на земле, всем своим видом являя образец смирения. Вспомнились гонцы-хикяку на горной тропе: те точно так же лежали перед Его Милостью князем Янагисавой…

Однако предаваться воспоминаниям было некогда: руки уже почти ничего не чувствовали.

Пока что ронины всего лишь удивились, теперь пришёл черёд их изумить.

— Господин Ноги, держите крепче! Снежная Дева товарища моего, Дзидзо-босацу[7] заморозила! — я сунул в руки Сакону небольшого снеговика. — Отдавать, дура, не хотела, пришлось её того… устыдить!

Ронин непроизвольно подхватил обледеневшее изваяние и явно не понимал, что делать дальше. Он стоял с совершенно растерянным видом, держа снеговика на вытянутых руках. Бледностью лица Сакон мог бы поспорить со своим неожиданным приобретением, а его зубы вдруг начали издавать отчётливые лязгающие звуки, и вряд ли холод был тому виной!

— Что задумался, дядя? В шалаш святого неси! — громко распорядился я, изо всех сил сдерживая смех.

— Пока отогреваться будет, все свои грехи вспомни да покайся, глядишь, и зачтётся!

Сакон молча развернулся и медленно направился к шалашу. Ступал он осторожно, словно боялся уронить драгоценную ношу. Клацать его зубы так и не перестали.