Сабуро́. Книга 2. Самурай без меча

И всё же я молил Кутку и прочих наших богов, чтобы не встретить по пути никого из односельчан. Да только Кутка, видать, попал в очередную переделку[1], а его товарищи были заняты: навстречу ехал Эрем[2], старший сын нашего вождя. Будучи в свои пятнадцать лет выше и сильнее многих взрослых мужчин, Эрем был глуп, жаден, завистлив и драчлив. Про таких русские говорят «с осину вырос, а ума не вынес». Осина в наших краях дерево редкое. Вот и Эрем — редкий дурень! Парни его сторонились: поди узнай, что у такого на уме, девки носы воротили: кому нравится постоянно в синяках ходить? К тому же Эрем был заядлым сплетником: в этом деле самая языкатая баба ему и в подмётки не годилась…

— О, Васька! Давно не виделись! — поздоровался он, придержав собак.

— Что, хорош шаман у дальних соседей? Долго ещё учиться будешь?

— Да так, — неопределённо протянул я, не зная, что ответить. — Пока ничего не ясно…

— Ты это… Девок там хороших видел?

— Какие ещё девки? — буркнул я. — Не до них мне сейчас!

— Это потому что мал ты ещё.

Я для себя спрашиваю: что-то из наших мне ни одна не глянется…

— Никак, жениться собрался?

— Давно пора! Поспрашивай там, может есть у соседей кто на выданье? Жених я видный, сам знаешь…

На том и расстались. Ай да бабушка — какой слух пустила! Точно она: больше некому. Ну а коли Эрем этот решит к соседям за невестой податься, да и прознает, что меня там в глаза не видели?

До сих пор я не задумывался о том, как объяснять односельчанам своё отсутствие. Народ у нас любопытный, вот бабушка и решила соломки подстелить.

Стоит над этим подумать: даже если пока вопросы не задают, что будет, если я на год исчезну?

С соплеменниками-мальчишками у меня не ладилось, они считали, что я не от мира сего. Больших хлопот это, правда, не доставляло: задирать внука шаманки попросту побаивались. Но в главном сверстники были правы — охоте и рыбной ловле я предпочитал учёбу.

Несмотря на десятилетнее соседство и родство многих с казаками, мало кто из племени удосужился овладеть хотя бы азами русской речи.

Я же не только говорил, но и писал по-русски. Для наших сами письмена, с помощью которых можно было что-то записать, а потом прочесть, были сродни чуду. Добавьте сюда японскую грамоту и знание многого того, что с точки зрения соплеменников являлось никому не нужной блажью. И, с другой стороны, посредственные навыки в таких важных делах, как, например, свежевание нерпичьей туши… Неудивительно, что для односельчан я был непонятной птицей.