Сказки Бернамского леса

До Корвин не сразу дошел смысл сказанного. Она хотела возразить, но самообладание уже вернулось в тело, и сейдкона вовремя прикусила язык. Лишь покрепче вцепилась в стеганый дуплет и прошептала:

— Как же страшно.

XII

Время, словно издеваясь замедлилось. Вытянулось тонкой струей. Лес смолк. Корвин, стояла в защитном кольце мужских рук и вслушивалась. Воображение рисовало картину боя, подкидывая раз за разом все более страшные подробности. Наконец за спиной раздались шаги. Сейдкона испуганно сжалась, но келпи так и остался спокоен.

— Тут женщина, — крикнул он в темноту.

В ответ зашуршало и к ним вышел горбун в плотном капюшоне.

— Скорее горные реки пойдут вспять, чем женщины научаться слушаться мужчин, — устало произнес он. — Я же велел вам бежать отсюда без оглядки.

— Не рычи дружище, не смогла она уйти, филид ее сын.

В воздухе загорелась огненная руна, и Румпель подошел ближе. Всмотрелся в тонкие девичьи черты. Слияние с Кам не прошло бесследно, теперь перед Темным лэрдом стояла высокая черноволосая красавица.

Хрупкая, белая, с острым птичьим носом, вытесанными, словно из мрамора скулами и маленьким, приоткрытым ртом. Пожалуй, только слегка раскосые глаза, выбивались из общей картины, превращая нереальное существо в земное.

— Назовись, — проскрипел маг.

Корвин с трудом протолкнула сухой ком, застрявший в горле, и произнесла, надеясь, что присутствующие не заметят, как предательски дрожит подбородок:

— Мое имя Корвин из Гойдхил. Я туата нечестивого двора.

Приветствую тебя, сородич.

Если бы она была способна видеть сквозь плотную тьму капюшона, то несомненно заметила бы, как покривился маг. Однако ничем иным он своего настроения не выдал, только спросил:

— Ворон твой?

— Мой.

— Молодец пернатый, без него мы бы еще долго по лесу блуждали. — Потом протянул ей окровавленную связку узелков.

— А это твое?

Корвин всхлипнула, подлетела к магу, словно порыв весеннего ветра, сжала его грубую кисть своими тонкими пальцами, совершенно не замечая, как ранят ее эти прикосновения.

Что эти порезы, по сравнению с тем, как кровит сердце?

— Прости, прости меня, ради всего святого! Если, когда-нибудь сможешь, прости ту, что каменным сердцем своим сгубила родного сына.

Румпель дрогнул. Слова, предназначенные не ему, сковырнули давно засохшее, но не зажившее чувство. Он притянул туату к себе, огладил ее по черным волосам, как гладил бы мать, явись она к нему. Но ирония жизни порой избирательно жестока.