Скучный декабрь

Горизонт, поплясав еще немного, стих, и музыкант, наконец, огляделся. Овраг, куда он свалился, исчез. В небе не осталось ни следа Его Святейшества, а на земле ничего, что указывало на ночной разговор. Абсолютно ничего.Зато на поле, лежащим перед Леонардом, тянулась рваная цепочка следов, прерываемая мятым снегом. Выходило все, очень и очень загадочно.

«Матка боска. Где я?» - подумал он и обхватил голову руками, - «Как там, его преподобие говорили? Тайны одни? Согласно уложению соборному и всеосвятому, тайны одни! И знать про них тебе не положено.

Ты добрые дела делай и все у тебя будет».

Все у тебя будет.  Как он попал сюда, было неясно. Куда исчез отряд, тоже. Ни винтовки, ни выданного тулупа. Ничего. Какие добрые дела совершать?

 Следы говорили, что он шел целую ночь. Но и на этом подсчет загадок и непонятностей  не заканчивался. Потому что флейтисту показалось, что он слышит голоса.  Они вспыхивали из густых ракитных зарослей, в мешанине чахоточных веточек.

Слов, из-за слабого гудения в голове, было не разобрать.

«Матка боска!» - мысленно повторил Штычка, поднимаясь из  снега. Фуражка, чудом сохранившаяся в ходе печальных событий прошлого дня, сбилась на затылок, поправляя ее, музыкант обнаружил следствие всех бед– огромную шишку в корке подсохшей крови.

«Вот холера, фуражку попортил, а  хорошая фуражка была. Почти новая», - подумал Леонард, направляясь к зарослям. Тут он кривил душой, фуражке шел пятый год, и она уже давно дышалана ладан.

 

Верой и правдой служившая ему в любых обстоятельствах, фуражка превращалась то в карман для хранения всяких мелочей, то в опахало разгоняющее дневную жару или почти непригодную к употреблению кружку. А то и  просто: в мешающий узел, торчащий из кармана. Побывав в разных ситуациях, головной убор уже потерял форму, а козырек лопнул ближе к левому краю.

Идти получалось плохо, налитая чугунной тяжестью голова, болтаясь из стороны в сторону, мешала движениям.

Упав во второй раз, музыкант, немного полежал. Потом собрался и, хватаясь за хрупкие ветви кустов, в конце концов, продрался сквозь них.

– Лотем энко, Базиль? – визгливо донеслось до него, сквозь серебристый женский смех. – Пора ехать!

–  Обождем, мадам, с еханьем-то. – нелюбезно откликнулся низкий мужской голос, в паузы между словами которого забредали матерные междометия. - Ось-то совсем худая.