Наум Заревой - осиновый кол в руке революции

Простецкий, деревенской кузнечной работы, с деревянной ручкой, гладко оструганной, потемнелой от времени и рук, и забитой в  трещину  древесного спила.

 Наум подошел, прихрамывая,  выдернул ножик. Словно кто-то охнул в лесу. 

 Ручка ножа оканчивалась коротким стальным штырем. Работать таким было бы несподручно, запястье поранишь, зато втыкать рукоятью легко. 

–Придешь ночью к костру, дорогу найдешь, лохматый, – громко, безбоязненно сказал Заревой. – Тогда, мож, отдам.

  

–Акимка, слышь, пропал! – шебуршали старухи у колодца.

– Вечером честью пригнал стадо, а утром коров выгонять, а никто не идет. И изба его затворена, приперто снаружи. Пропал, нечистая унесла. Хоть самим коров паси, дела другого нету...

–Матушка Параскева-пятница, – вздыхала другая, – ведь не иначе, батька его за собой в могилу увел. Хоть и грех сказать, а баловался ведь Федул с бисями, ой, баловался...

–А ты будто слыхала, как Федул помирал? То-то же, как счас помню, вроде отходить начал, и вдругорядь.

..

 И кумушки принялись вспоминать сотню раз вспомянутое.

 Аксютка ни жива ни мертва вернулась, ведра чуть не опрокинула, когда поставила, хотела было в голос завыть, да приезжий человек не дал. Он  подкручивал что-то в своем железном козле, а тут встал, вытер руки и сказал, пронизав ее голубым и будто жестким взглядом:

–Знаю я, где твой жених прохлаждается. Хочешь его вернуть – после заката приходи к костру на старом выгоне. Не боись, не на охулки зову.

Без тебя его труднее выручить будет.

 Поглядел на солнечное пятно на стене, пожевал губами, закончил:

–Не хочешь, не ходи. Только вряд ли тогда его увидишь. Да, меня Наум звать. Фамилие Заревой. 

–Аксинья я. Сивкова. Я приду, – сказала Аксюта, и закусила губу.

 4

 Наум сидел у правильно разложенного костра, нахлобучив поглубже фуражку и накинув на плечи потертую куртку черной, а теперь почти серой кожи. Смотрел на смолистые сосновые дрова, построенные шалашиком, и кидал в мягкую сыроватую землю найденный ножик.

 

 Кутаясь в бурый  кожушок, подошла Аксинья, молча протянула к теплу прозрачные розовые ладошки.

–Грейся, девка, – разрешил Заревой, – дело к полночи, скоро он явится.

–Он – кто?

–А вот... ага! – Наум хлопнул по  кобуре, но вытаскивать оружия не стал. По ту сторону из синей тьмы блеснула пара огоньков, и давешний волк без опаски вышел к огню. Аксюта хорошо разглядела.