Грань

Впереди скакал стремянной, звуки его рожка велели встречным убираться прочь с дороги – пан едет! Большая старинная карета запряжена шестёркой, на передней слева лошади форейтор, на запятках гайдуки.

«Значит, государь позволил пану выезжать в повет», – странно сказал батюшка, вглядываясь в приближающийся экипаж. Шапки он не ломал и сыну запретил. «Имей гонор, Игнась. Гонор и саблю можно потерять лишь вместе с жизнью. Он магнат, мы лапотные, но равно шляхтичи. Только пред Богом, крулем и женщиной обнажай голову».

«Разве царь запрещал ему выезд?» – спросил Игнась спроста. Он преждевременно мнил себя парнем и напрасно ждал, что вот-вот пробьются усы – ему впервые состроила глазки соседская Дануся.

«То царское дело».

Покачиваясь на рессорах, карета прокатила мимо них, и в открытом окне Игнасю явилось мимолётное видение – милое личико, будто розовая овальная жемчужина в палевой раковине капора, в обрамлении рюшек. А глубже, в тени – строгое старое лицо, похожее на деревянный желтоватый лик статуи в храме, только без бороды и усов.

Рука сама сорвала шапку, и мальчик отдал панне глубокий поклон, а она послала ему улыбку.

«На смотрины он, что ли, Павлину повёз?.. Хм! Вряд ли ей в повете ровня есть. Да и в губернии – сыщешь ли?»

«Но пан Гапон не князь, не граф, только богатый шляхтич. Разве ему трудно найти внучке жениха?»

«Пан – выше, его род и власть особые, а внучка ему ближе всех».

«А правду молвят, что он родня Цмо…» – осмелел Игнась, воодушевлённый тем, что батюшка так доверительно с ним говорит, и тотчас заработал подзатыльник.

«Что-то ты говорлив не по летам, сынок. Остерегись болтать, о чём не смыслишь, и с именами осторожней будь. Иное имя можно называть, только перекрестившись».

Сцена на дороге представала в памяти Игната поэтапно, как картинки в раешнике.

Опускалось солнце, обретая цвет горячей крови, а над болотами возникли серые туманы, затягивая край низкой пеленой. Слишком рано поднялись они сегодня.

В заполнившей спальню полутьме Игнат аккуратно расставил свечи треугольником и поджёг одну, беззвучно сказав «Храни Цмок».

Сине и ярко пылал фитиль, медленно таяло жёлтое сало. Огонь свечи отразился в стальной глади, как в зеркале – сабля легла на столешницу.

– Железо и огонь, – произнёс Игнат вслух, объявляя свой поступок всем, кто мог слышать его.