Грань

Солнце село за лес в стороне Глини, и тогда он направился к главным дверям.

«Если рассказать моим московским товарищам, чем занимался я в заброшенном дворце, в дебрях Лукони – поднимут на смех. Или попросят сочинить балладу в духе Жуковского, чтобы всколыхнуть чувства, измельчавшие на оперетках и балах. В точности как другой Пушкин писал, Василий –

…шабаш ведьм и колдунов,

Мяуканье и визг котов,

Крик филинов и змей шипенье –

Прямое сцены украшенье

Повезёт вернуться – лучше изложу им путевые впечатления. Забавные и увлекательные.

Как плутал по парку с заступом, пил херес с жандармом и водку с жидом – ха-ха-ха, весело, не правда ли? – как спал в прадедовской кровати и считал евангелических зверей на потолке. Остальное не для них, любителей потехи, анекдотов и острот. Фланируя по тротуарам и отвешивая встречным барышням любезности, не поймёшь, каково это – ступить на кромку. А она всё ближе. И я должен идти к ней. Должен. И пусть это – безумие. Ну же, Гиляр, смелее! Даже не вздумай повернуть назад и скрыться в спальне, под замком трыкута. Тебя ждёт панна, до забвения приличий истомившаяся в ночной пустоте, в ужасе своей памяти и несбыточных надеждах».

Снаружи завели хор жабки с козодоями. Под холмом мерцало сквозь кисею тумана чёрное зеркало вод, отделяющее явь от нави, а в сгустившейся синей тьме маячил силуэт. Где-то в зарослях парка соловей пробовал голос, прежде чем распеться.

– Панна, прошу извинить, что заставил вас ждать…

– О, какие пустяки, Игнась!.. Ждать не страшно, было бы чего.

– …и за слепоту, из-за которой не воздал должного почтения вашей вельможности. Боюсь, я выгляжу в ваших очах невежей.

– Вы всё знаете, – подавленно вымолвила Павлина. – Что же… теперь вы будете избегать меня? Ваш приход сегодня – только дань вежливости?..

– Если вам одиноко и тягостно, не на кого положиться – вот моя рука.

В момент её прикосновения он – что греха таить! – с затаённым содроганьем ожидал, что его тронет холодная, мокрая жабкина лапа. Будто не помнил её губ!.. Но ладонь оказалась тёплой, даже горячей.

– Чем я могу вас наградить, Игнась? Дедовы клады для меня закрыты, но есть другие – я их укажу…

Вихрем пронеслись перед его мысленным взором льстивое предсказание Хаима, муки гордости, прозябание в мещанском звании, вынужденные поклоны, душевные страдания отца, лишённого шляхетства, но уста произнесли то, что было в сердце:

– Зачем они мне, если я встретил вас? Велите служить вам, моя панна, и я сделаю всё, что в силах человеческих.