Грань

И последнее: «В случае получения новостей о сём лице, живом, мёртвом или ином, настоятельная просьба срочно известить Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии».

«Странно. С чего граф Бенкендорф так печётся об останках опального пана, поочерёдно неугодного Павлу, Александру и ныне правящему государю?.. Подождём до возвращения Игнатия – будут ли новости. Там станет ясно, писать ли к шефу жандармерии».

* * *

– Копают, панич, копают, – покивал словоохотливый кучер на вопрос барчука, нанявшего его с телегой.

– Едва сойдёт снег, так на взгорок и тянутся. В минувшем годе молодой пан велел десятским гнать копачей от Палаца, аж стражу выставил. Да разве стража усечёт!.. Жил бы пан в поместье, так другое дело, а он где!.. Десятским тоже пить-есть надо. Кому четвертак, кому полтину – вот и пропускают, а за целковик или ляшский талер сами рыть помогут. Теперь не то, что раньше!..

«Молодой пан! – Игнат про себя усмехнулся словам возницы. – Наследник, сын Гапона – ему за полста лет!.

. Достались полковнику одни руины. Впрочем, мне в лучшем случае то же самое достанется».

– И ночевать десятские устроят, – продолжал своё возница. – Чистая постель всегда найдётся – як не услужить, если паночек добрый?

– Разве в Палаце комнаты нет целой, с потолком и стенами?

Тут говорун примолк, потом невнятно молвил:

– Кто ж там спать станет?

«Узнаю у палацких, кто остался, – решил Игнат. – Уцелела ведь какая-нибудь дворня, не могли ж все вместе с паном сгинуть. Было бы кому очаг разжечь, воду греть, стряпать… Позабудь о столичном комфорте, Игнась! Лежак, тюфяк и старая бульба с постным маслом – всё, что тебя ждёт».

Оставив расспросы, он развалился на соломе и предался созерцанию окрестностей.

Для поездки секретарь сенатора сменил модный наряд на картуз, сюртук и панталоны попроще. Теперь Игнат выглядел как писарь губернской палаты, едущий навестить родной куток в далёком захолустье. Завидев его добротное платье, уверенную осанку, услышав речь, отличную от языка Лукони, каждый хлоп отдавал поклон.

Здесь, в стороне от почтового тракта, отпала надобность расшаркиваться перед кем-либо, кроме дам, барышень и особо представительных господ, каковых в глубинке раз-два и обчёлся.

Казалось, сам воздух родимого края возвращал ему чувство собственного достоинства, зачахшее в толчее московских улиц, трактирах и кофейнях.

Как свежо и вольно тут дышалось!

Во все стороны расстилались пышные леса, тихо струились речки меж левад.