Грань

Тёплый ветер веял над нивами и пажитями, донося до Игната дух молодой зелени. То там, то сям виднелись церквушки, бурели крыши крестьянских хат, серым серебром отсвечивали гонтовые кровли.

Чем дальше тащилась телега, тем ниже и жиже становился лес за каждым новым поворотом, пока взору путешественника не открылась коренная, истая Глушина.

Вместо весёлых перелесков, изумрудных луговин – просторы болот, где путь шёл по веретьям и гатям, а реки змеились по широким сырым низинам. Даже в солнечный день над топким простором зыбилась полупрозрачная дымка, как воплощение малярийных миазмов.

Тёмные рощи и угрюмые лесистые урочища смотрелись мрачно, будто росли на оплывших могильных курганах.

«Видно, у Батория земель в награду оставалось – одно мокрое место, чтоб дать шведу по прозванию Лягушка», – мелькнуло в уме Игната, но сердце его таяло от воспоминаний детства. Вон там, за мостом, видна Званица, верстах в трёх от неё Каламуть, где переправа к Палацу. А налево Мочары! И Глинь, милый прадедовский кут!

Возникло чувство, что он возвращается с ярмарки, и до дома осталось совсем немного.

Через час дорожной тряски станет видна знакомая крыша. С сестрёнкой на руках выйдет встречать маменька, а после начнётся выгрузка покупок, ликование, пока не опустятся сумерки, и тогда у огня пойдут рассказы о старине.

– Прямо к парому прикажете, панич?

«В Глинь!» – хотел воскликнуть Игнат, но сдержался. Если увидишь горелые остовы, заросшие бурьяном, всё очарование рассеется, и горечь отравит дни бывания на родине.

– Да, езжай.

* * *

«Учи словесность, – наставлял батюшка. – Камень крошится, древо горит, металл ржавеет – только слово уцелеет. Сила, Игнась, не в деньгах, а в словах. Где Соломон, где Платон и Гомер? Прахом стали, но живы в слове. Так и наш род сохранится, если будет повторять «Аз есмь!»

Славу рода помнил он, отец, а мать хранила знания о земле. Слушать её речи было упоительно – они звучали, словно сказки, запоминались на исконном языке и надолго сохранялись в памяти. Как праотец Луко основал княжество, как строили белые города, пахали чернозём, как заключили тройственный союз лесов, полей и торфяных болот, венец которого – трыкут, заветный треугольный знак, скрепивший страну воедино.

На буграх посреди топей кое-где стояли камни с выбитым трыкутом. Даже крестители края не тронули их, увидев в знаке образ Троицы, хотя в углах его изображались кот, ящер и волк, все на задних лапах.

О летописях Игнат порой рассказывал товарищам в трактире.