Градобой

– Что ещё говорила она? – поспешил спросить хан, чуя, что сын вещает сокровенное.

– Надо уходить. Гнев небес идёт на Тугарь. Я останусь – я хочу его увидеть. Стыдно мне бежать перед лицом смерти. Мне надо встретить её и приветствовать. Так полагается.

На миг хана коснулся леденящий ужас – вдруг волхва-уруска словом и взглядом схватила Артака за душу, похитила разум его, заразила чужой думой?..

Чутьём вожака-хищника Калаяр быстро охватил округу – пригляделся, принюхался, прислушался, чтобы уловить малейший признак близкой угрозы.

Ничего. Кругом чавканье мокрой земли, которую месят копыта и ноги, галдёж и гогот, ржание, стук и посвист, обычное многоголосье стоянки тугар. Запахи костров, жарева, мятой травы и навоза, железа и мяса.

Небо светлело, серело от яркости солнца, восходящего к зениту. Жар-свет давил, курился прозрачной дымкой, обострял запахи трав и вонь стойбища. Смешанный дух этот, полный цветочной сладости, травяного сока, кислого молока и мясной плоти, был знаком и люб Калаяру. За этим, как за гортанным запевом ашуга, рано или поздно следовал победный хор войны – слитный топот атакующих бунчужных стай, гиканье уланов, рёв матёрых вояк, звон железа, вой пленниц.

Радость!

Грабь, насилуй, поджигай и убивай – вечный завет кочевой орды Калаяр впитал с молоком матери и с кумысом диких пиршеств. Где та мать?.. Волки погребли её и на том месте вывели волчат. Там вбили кол с пучком конского волоса – и позабыли о нём. Велик Бахмут! Он подберёт всех, кто его славил. Небесные красавицы будут прислуживать воинам на пиру в его шатре, золотом и голубом.

Сбудется! Не помнить мест, не привязываться к ним – впереди путь, позади ничто, горький прах и серый пепел. Где ты завтра поставишь кибитку? кто знает!

– Пустое, сын. Завтра мы будем пировать на пепелище града. Забудь всё и веселись.

– Смотри. – Артак повернулся на восток и вскинул руку. – Он зовёт его. Видишь?

С недоверием Калаяр скосился в ту сторону.

Что это?..

Серо-голубой купол небес, полог Бахмута, дрожащий от дневного жара – и на восточном небосклоне растущее тёмное пятно, мрачно-свинцовое, с серо-жёлтой каймой.

Лениво, медленно клубясь, оно высилось, вздымалось, как дым над пожаром.

– Жар зовёт грозу. Дождь идёт сюда.

– Дождь – вода, а это – не вода. Отец, вели людям уходить, ещё есть время. Или, лучше, дай знать малым бунчукам на том берегу – пусть нападут. Тогда я с ертаулом перейду реку и ударю на второй тын, что справа – убью певца, остановлю его песню.

– Рано.