Отрок московский

Но по сравнению с этой дракой, собачья грызня больше походила на щенячью возню. Лесоруб пополз сперва задом наперед, потом поднялся на ноги и кинулся наутек, забыв и шапку, и топор, и армяк.

А медведи бились насмерть.

Ни один не мог взять верх. Когти бурого зверя скользили по густой белой шерсти, не причиняя вреда, а зубы раз за разом натыкались на чужие зубы. К тому же зачатками звериного разума шатун чувствовал, что его щадят, бьют в полсилы, с эдакой ленцой. Этого он стерпеть не мог. Бил и кусал с удвоенной яростью, захлебываясь слюной.

..

На миг ему показалось, что победа близка. Белый медведь завалился на спину, подставляя беззащитное горло. Еще чуть-чуть...

Бурый рванулся из последних сил, распахнув до предела пасть...

Обе задние лапы белого медведя врезались ему в брюхо, подняли в воздух, отбросили на пару сажен.

От удара пошел гул по земле, дрогнули и закачались столетние сосны.

А перехитривший противника белый был уже рядом.

Врезал справа.

Слева!

Клацнул зубами возле уха.

И бурый побежал.

Трусливо и позорно. Только вихляющийся зад мелькнул между деревьями.

Победитель посмотрел ему вслед. Постоял, унимая тяжко вздымающиеся бока, а после вразвалочку направился в кусты. Здесь, в заснеженных зарослях ежевики, чьи колючие стебли расступались, окружая маленькую полянку, торчал старый пень. На очищенном от коры и луба боку пня виднелся рисунок: громовое колесо со спицами, загнутыми противосолонь. Кто-то звал его коловратом, кто-то солнцеворотом, кто-то перуновым колесом.

Знак белел свежими царапинами — нарисован совсем недавно, — а из середки колеса торчал нож с костяной рукояткой.

Белый медведь внимательно обнюхал черенок ножа, еще хранящий запах человеческих рук. Присел. И вдруг, с ловкостью, удивительной для многопудовой туши, скакнул через пень. Еще в полете он сжался, стремительно теряя шерсть. Мелькнули худые, но жилистые плечи, впалый живот и тощие ягодицы.

На снег, перекатившись через плечо, упал человек. Седой, как лунь, длиннобородый.

Зябко поежившись, он запустил руку под корни пня и вытащил просторные домотканые штаны, рубаху, расшитые бисером унты.

Не спеша облачился, перетянул лоб кожаным ремешком, разгладил бороду. Еще пошарил в тайнике. Вынул одежду потеплее. Что-то вроде епанчи. Встряхнул, накинул не плечи, а пришитый к вороту куколь[1] сбросил за спину. Здесь же, присыпанные снегом, лежали широкие лыжи, обтянутые собачьим мехом.

Выдернув нож из древесины, старик тремя быстрыми движениями стесал рисунок.