Страх Ирода

Увидав всадника еще издали, кучка людей свернула с дороги и заспешила прочь, неторжественно оглядываясь.

В первые же минуты в городе Симона поразила пустота улиц. Чувствовался запах гари неподалеку, кто-то громко кричал, нечленораздельно, жутко, за ближними домами, потом крики перешли в рыдания.

Мимо прошла старуха, громко призывая Бога и проклиная кого-то, больше людей он не встретил до самой своей улицы. Но погребальные звуки плача слышались молодому человеку не раз.

На пороге своего дома сидела толстая, всегда добродушная жена скорняка – и держала на коленях маленький сверток.

Тусклыми глазами она смотрела куда-то сквозь Симона, он не выдержал:

- Рахиль, Рахиль, что случилось? Город как вымер, людей на улицах нет! Не мор прошел? Ты видела моих жену и сына?Как они?

Рахиль растянула рот, забормотала что-то, поминая Яхве, и выкрикнула:

- Иди, иди, не знаю я ничего! Оставь меня! Иди к себе!

Симон развернул коня, молча проехал остаток улицы – солнце нещадно напекало, горячая пыль летела по ветру.

Дом встретил хозяина взломанной дверью и пустотой.

Вещи разбросаны, покрывала смяты, пара подушек распорота чьей-то уверенной рукой. На полу лежит погремушка из рыбьего пузыря, раздавленная. Словно грабители побывали внутри, но не забрали ничего.

Чувствуя дрожь под одеждой, Симон снова вышел во двор. За каменной оградой соседнего двора кто-то стонал. Он подошел и выглянул, подбородком почти касаясь верхней кромки забора.

Там в тени смоковницы над завернутым в белое телом сидел Самуил, сосед, и мучительно давился сухим мужским плачем.

Не иначе, жену, веселую хлопотунью Сарру, оплакивал он.

Лоб у Симона покрылся липкой испариной.

- Самуил! – позвал Симон, - прости, что тревожу в горе! Что случилось с Еврафой? Где мои, почему дом пустой?! Куда ушла Тавифа?!

Самуил обратил на него мутные глаза, узнавал почти минуту, но потом ответил:

- Говорят, царские солдаты были здесь. Рака, рака![4] Я опоздал, чтоб хоть умереть с ней.

- С кем, сосед?! Да скажи же ты, не мучая!

- Вот, наверное, они тебе скажут о твоих! Я их не видел…– указал Самуил; по улице тащилось небольшое шествие, женщины плакали, искренне, не по обычаю.

Кто-то громко молился за упокой. Процессия свернула во двор к Симону, и мужчины молча, с суровыми лицами, опустили наземь носилки.

Кто-то из соседок твердил, захлебываясь:

- Такая молоденькая, такая красавица! Видно, эти злодеи ребеночка в реку бросили, а она следом… Смотрим, а ее к берегу прибило, и сына в руках держит…Как только могла.