Страх Ирода

Марк первым проломился сквозь ветки, следом с испуганными глазами пробирался Симон.

Кричала девчонка – в серой груботканой одежде, с горлатым глиняным кувшином для воды. Она держалась за предплечье и сдерживалась, чтобы не заплакать.

- Ты кто и почему подглядываешь? – грозный Марк испугал девочку, темные глаза ее живо обегали братьев.

- Я не подглядываю, - еле слышно сказала она, -меня за водой послали.

- Очень больно? – высунул мордочку Симон, и пояснил, шмыгая носом – я же не хотел!..

- Да уже все, - она сморщила худое личико, потирая локоть.

- Я Марк, а этот маленький убивец – брат мой Симон, - Марк с легким уважением глядел на пришелицу, он терпеть не мог слезливых, а эта ничего, улыбается, хотя камень приложил крепко – даже губу прокусила.

- Я Тавифа. Я тут недалеко живу. Мой папа портной Ессей.

- Ну ты и правда тр… - Марк отчего-то сдержал обидное слово, споткнулся на полуфразе: робкая, как дикая коза![2] Постой, медник Иоаким твой дядя?

- Ага – она подняла кувшин на плечо, изогнувшись.

- Давай, помогу! – более мягкосердечный Симон подставил руку.

- Так правда, будто Иоакимов осел сдох оттого, что попробовал на зуб вдову Рахиль?

Девочка так зашлась смехом, что чуть не уронила кувшин:

- Чепуха это все! Это тебе сама Рахиль сказала? Она жуть какая сплетница.

Теперь улыбались все трое.

Они еще поболтали о разных разностях: про недавнюю свадьбу дочери виноторговца, рябой Юдифи, где подавали целого зажаренного теленка, про то, как заговоренным оливковым маслом лечить укус скорпиона, про злых духов в заброшенной водяной мельнице, про дивного пятнистого зверя камелеопарда,[3] подаренного, говорят, царю Ироду в том году для дворцового зверинца…

Даже не заметили, как прошло два часа, и Тавифа, спохватившись, поспешила домой, ловко удерживая глиняный сосуд и изогнув тоненькую талию.

Так тот день и запомнился Симону. Тяжесть влажного округлого кувшина на плече, солнце, насквозь просвечивающее кусты, журчание потока позади.

2

Мама болела долго. И под конец (это слово с тех пор Марк не любил), под конец со слезами все сокрушалась, как дети будут одни, без нее, и просила прощения у мужа. А отец только гладил ее густые волосы и ничего не отвечал – огонь в каменном очаге потрескивал, хворост превращался в красивые, переливающиеся серебром и червонным золотом угли.