Сабуро́. Книга 1. Внук своего деда

Ещё один самурай простукивал извлечённую из чехла биву…

— В Эдо запрещено провозить оружие «огненного боя», а также порох и пули. — тихо сказал сэнсэй. — Бывают, конечно, исключения, но они редки.

Я вспомнил пистоль Его Милости, спасшую нас от лисьих чар. Хорошо, что из всяких правил бывают исключения!

Среди находившихся на площади людей выделялись две женщины в скромных одеяниях, но при этом в окружении слуг и со своим норимоно, хотя и попроще нашего. Их проверяли особенно тщательно: кроме деревянных пропусков женщины предъявили ещё и бумаги, похоже, с отпечатками ладоней…

— Женщин из Эдо выпускают на богомолье в святилище Исэ да на горячие источники, но это не всем по карману.

Ещё дозволяется навещать родственников. По каждому поводу требуется отдельное разрешение властей. — разъяснил Годзаэмон. — Отпечатки ладоней проверяют, чтобы удостовериться в том, что женщина именно та, за кого себя выдаёт, ведь выбраться из города пытаются многие. Бывает, даже мужчинами переодеваются, хотя знают, что за такое сурово наказывают…

— А чего это они из Эдо бегут, сэнсэй? — спросил я, вспомнив рассказ о несчастной девушке, что пыталась проскользнуть через заставу без пропуска.

— Разве женщинам в столице плохо живётся?[1]

— Позже, Сабуро! В двух словах не объяснить, слишком сложно всё… А сейчас смотри на меня, и делай то же самое! — сэнсэй шагнул вперёд, протягивая стражнику свой дорожный мешок: подошла наша очередь…

Ох, чёртов заяц, навёл-таки беду! Я вспомнил, что в котомке лежат не только дедовы письма и поминальные дощечки, но и нательный крестик, что при прощании надела на меня мама! Дедовы рассказы об избиении японских христиан[2] навсегда врезались в мою память, поэтому я давно убрал маленькое распятие в чехол с письмами и, честно говоря, позабыл о нём.

Для крещёного с детства это, конечно, грех, который нужно в церкви отмаливать... Вот только о церквях я знал лишь понаслышке, и плохо представлял, как они выглядят. Белые, каменные, крыши золотые, внутри богато... И крестил меня не поп, а казачий атаман.

Немного утешало одно: отец никогда не принуждал меня молиться. «Бог не в церкви, а в сердце человека живёт. Если там его нет, то и поп не поможет!» — говорил он. И неизменно добавлял: «Прости, Господи, и помилуй!» Родитель вряд ли задумывался о том, что в моем сердце одновременно с Иисусом обитали Будда с Эбису, а кроме них ещё и множество родных богов во главе с Вороном Куткой, без которого не было бы ни Камчатки, ни нашего племени.