Сабуро́. Книга 1. Внук своего деда

— Ничего, сейчас откроют! — обнадёжил Годзаэмон. Спешившись, он громко застучал в ворота колотушкой, висевшей сбоку на короткой цепи.

— Слышу, слышу! Подождите, пожалуйста! — донёсся откуда-то издали звонкий голос. Вскоре в калитке справа от ворот открылось крошечное окошко.

— Ватанабэ-сама! Какая радость! Давненько вас не видел! — лицо в окошке расплылось в улыбке и тут же исчезло.

Через несколько мгновений ворота медленно отворились. Улыбающийся круглолицый самурай со знакомыми гербами на одежде вежливо поклонился сэнсэю и знаком пригласил нас внутрь…

***

Усадьба оказалась лишь частью огромного поместья.

Оно ещё достраивалось: Годзаэмон сказал, что князь Янагисава получил эту землю в дар от самого сёгуна восемь лет назад после того, как его старый дом в Эдо сгорел в числе прочих при очередном большом пожаре. Усадьбу окружал небольшой городок: десятки похожих друг на друга домов поменьше. Видимо, в них жили люди князя со своими семьями.

Называлось это место Рикугиэн, в честь дивного сада, задуманного лично Янагисава-доно: в нём он пожелал увековечить свои любимые стихотворения, воспевающие красоты японской земли[1].

Так мне объяснил сэнсэй, хотя сам сад я пока не видел.

— Разберёмся с делами, Сабуро, обязательно проведу тебя по Рикугиэну! Думаю, госпожа не будет против. Редкой красоты творение! Увидишь, и сразу поймёшь, какому человеку мы служим! Но это после…

И Годзаэмон объявил, что сейчас мы поедем в город. Точнее, в порт: разузнать, какие корабли в ближайшее время отправляются в Осаку.

Сибу сэнсэй решил пока с собой не брать. Господин Шестой очень обрадовался и по такому случаю прямо во дворе исполнил «Собачьи сны» — так он назвал произведение, которое, оказывается, сочинял в уме с самого утра! В уме — чтобы Сибу не будить. А я-то, грешным делом, думал, что слепой или дрыхнет, или сакэ пьёт! На этот раз музыка мне не понравилась, а вот Годзаэмону и Сибе — наоборот. Тамаси было не до того: он прятался в котомке и мысленно умолял меня поскорее перебраться куда угодно, где не будет посторонних.

Я настолько привык к тому, что его никто не видит, что совсем упустил из виду — это действует лишь пока Тамаси не промокнет. Однако ничего поделать было нельзя: приходилось сидеть и внимать ужасным звукам никак не заканчивавшихся "Собачьих снов"...

Сэнсэй, слушая, хлопал себя по коленям, а пёс подвывал, словно подпевая. Было видно, что им обоим хорошо.