Сабуро́. Книга 1. Внук своего деда

Свита расселась поодаль: для этого у каждого оказалось припасено маленькое плетёное сиденьице! Коня расседлали, и он, довольно фыркая, щипал сейчас сочную траву, в изобилии росшую вокруг.

Годзаэмона и меня князь пригласил к себе. На ковре уже расставили складной походный столик и разложили подушки. На столе красовались колобки-онигири: их поровну поделили на всех. Из дорожных сумок на свет появились коробочки с мочёными и квашеными овощами. Палочек для еды у меня не было, и один из воинов мигом вырезал мне пару из сломанной ветки.

Еду запивали водой: у каждого воина имелась сделанная то ли из дерева, то ли из коры бутыль с пробкой[5]. Ещё в усадьбе такую же вручили и мне, причём полную. Однако за всю дорогу ни один человек в отряде не утолил жажду. Видя это, я постеснялся доставать свою бутыль, хотя давно уже хотел пить…

Вода оказалась прохладной и очень вкусной. Когда я спросил у Годзаэмона, почему пить стали лишь на привале, тот ответил, что самураям по-другому нельзя.

— Смотри, Сабуро, чем воины жажду утолять привыкли! — Его Милость протянул мне сморщенный тёмно-красный шарик.

— Попробуй, только не съедай, ещё пригодится!

Я послушался князя и сунул шарик в рот, но через несколько мгновений выплюнул обратно на ладонь: он оказался настолько кислым, что мой рот сразу заполнился слюной!

— Да это же просто умэбоси![6] Ты что, ни разу не пробовал? — изумился Годзаэмон.

— Когда мне в детстве первый раз умэбоси дали, я потом долго вообще сливы не ел: боялся, что кислая попадется! — выручил меня князь.

— Не забывай, что Сабуро — сирота. Видать, не баловали его родственнички…

— Действительно, а я уже и запамятовал! — согласился Годзаэмон. — Сам-то с малых лет кисленькое люблю, уж не знаю, почему. А некоторые мальчишки, действительно, от умэбоси нос воротили!

У меня отлегло от сердца. Надо же было так опозориться! Едва себя не выдал! Тут, оказывается, даже дети эту кислятину едят… Вот они, значит, какие, пресловутые сливы! Как-то дед отцу доказывал, что сливовое вино вкуснее водки.

Ну как доказывал? Отец и не спорил: он любое вино иначе как чёртовым зельем и не называл. Но один по-русски не понимал, другой японского не разумел. Пришлось мне толмачом стать. Дед развернул свой свиток, тот, что о вреде пьянства. На картинке двое под цветущим деревом вино пьют. Дед на их чарки показывает: «умэсю»[7], твердит. Вкусное вино, не то, что ваше хлебное! Потом в дерево пальцем тычет, дескать, вино из его ягод сделано.