Бремя белой лисы

Желтизна в глазах и, поглядите, у вас рука дрожит. Сходите в лазарет, не вздумайте жить на износ, как мы делаем в молодости!

Добряк при таких словах погладил поясницу. В местной сырости – радикулит, увы, нередкая беда, а М… здесь уже несколько лет, с начала войны.

Видно, войны с Россией не избежать. Русские опасные враги – Германия поплатилась за нападение. По некоторым сведениям, дела наши в тропиках не столь блестящи, но стойкость солдат Ниппон еще проявит себя новыми победами, я полагаю.

Приходят победные рапорты о самопожертвовании наших пилотов-самоубийц, камикадзе.

Американцы, согласно им, несут тягчайшие потери, в чем душа держится! Всю затею приписывают адмиралу Ониси.

Конечно, как написал перед харакири доблестный Миноура Инокити:

«Сомнений нет, что патриота долг святой – изгнанье варваров. Долг свой исполним и подадим пример на сотни лет. А наша жизнь – пустяк, внимания не стоит».

И все же я денно и нощно молю богов, чтобы нога врага не преступила порог моего дома, чтобы Оюки не пришлось, спасая свою честь, совершить дзигай24 подаренным мною к свадьбе кинжалом кайкэн.

После обеда я ухаживал за мечом. Полировал светлое слегка изогнутое лезвие рисовой бумагой, вглядываясь в рисунок многослойного булата, откованного почти четыреста лет назад. Эта катана – реликвия рода Токугава, тем более бесценная, что иных мечей мастера Осимы не сохранилось. По преданию, родоначальник Токугава поражал им демонов. Как славный Райко, разитель демона-паука своим Кумокири. Меч блестел, успокаивая меня, говорил неслышно – все будет в порядке, и ты передашь меня Идзиро, когда он вырастет, а он – дальше и дальше.

Не было нужды точить лезвие – оно еще ни разу на моей памяти не затупилось. Узорчатая рукоять из кости с бронзовыми накладками, на круглой цубе25 – цветы сакуры. Я поднял меч, не удержавшись, сделал замах в технике татикадзе – единственный и смертельный удар. Кэндо с юности было любимой моей дисциплиной. Самурай без меча – без души.

Отчего же мы…

…тяжелого… знаком…

…медленно и осторожно.

Ее тонкую фигурку в бирюзовом кимоно с бантом, похожим на бабочку, на поясе, я помню словно вчера. Она подала нам подогретое сакэ. Ее отец и мой – старинные друзья, с детства, неторопливо беседовали, отвернувшись, но я поймал взгляд моего родителя – там блеснуло такое понимание и нежное участие, что я смутился, с трудом сохранив лицо – все он понял, мой всегда суровый отец. И еще я тогда подумал – как же он любит меня и мною гордиться! В тот раз я больше ее не увидел.