Бремя белой лисы

Здесь по всему полу россыпью лежали буро-зеленые гильзы. Нагнувшись, историк поднял изъеденный коррозией секторный магазин к японскому «ручнику» – пустой. Под бойницей валялись помятые жестяные коробки с крышками – в таких самураи хранили боеприпасы к станковому пулемету – узкоглазому брату «гочкисса». Андрей помнил – каждая обойма заворачивалась в рисовую бумагу, и второй номер расчета вставлял магазин в приемник вместе с оберткой, срывая ее уже перед стрельбой.

Смех за спиной оборвал воспоминания.

Смеялась девочка лет двенадцати, не более. Андрей развернулся и, конечно, никого не нашел.

- Или в ухе приключился у меня какой изъян, - прошептал он.

Кто-то невидимый хихикнул и другой голос, тоже женский, постарше, наставительно сказал (Андрей так никогда и не понял, на каком языке):

- Стыдно пугать бедного юношу!

«Староват я для юноши, хотя за комплимент благодарствую», промелькнуло в уме, но вступилась девочка:

- Ты вечно мне надоедаешь, моралистка.

А когда они тут грохотали так, что я насмерть оглохла, у них совесть и не пискнула. И порохом навоняли, у меня чутье до сих пор…

- Э! – не выдержал Андрей, - деточка, тут в последний раз стреляли в сорок пятом!

- Ну и что? – удивилась невидимка постарше.

- Пятьдесят лет назад, - пояснил Разин, ловя себя на мысли, что с внутренними голосами так обычно беседуют кроткие помешанные.

- Так это вчера, - равнодушно обронил голос. Девочка хихикнула: «деточка!» Андрей вспотел, хотя в каземате было скорее холодно.

- А он хо-оро-ошенький, а? Только тупой, - вмешалась мерзкая девчонка.

- Вы ее вожжами пороть не пробовали? – разозлился ученый. И не услышал ответа.

«А глюки ползут и ползут, и лес все темней и темней. Ну нет, не стоит рассказывать кому-то. Не поймут. Точнее, понять поймут, но не…не оценят, в общем». Он повел фонарем: на стене копотью некогда вывели иероглиф «горитсу» - «пламенная преданность». И все. Никаких объяснений.

Не то чтобы Андрей яро отрицал мистику… Да нет, таращит от усталости. Это пройдет, правда ведь, царь Соломон?

«И все же не зря я так не люблю детей», подумал археолог и сплюнул на пол, куда полсотни лет не ступала нога человека.

Выбравшись, он долго стоял под темнеющими небесами. Просто дышал. Просто глядел, чувствуя, как на ресницах ветер рождает слезы. Попробуйте – просто стоять на ветру, не отворачиваясь. Масса воды мерно вздыхала внизу.