Бремя белой лисы

Грубо вырезано – едва угадывалось подобие медвежьей головы, пасть открыта, в одном круглом ухе сквозь просверленное отверстие проходила петля грязной бечевки. Кость была старая, желтовато-серая. Возможно, медвежья. Подумав, Андрей покачал головой и надел веревочку на шею. Все же подарок, хоть и негигиенично.

Чего только не доводилось получать – в Греции как-то преподнесли живого осьминога. Грешно пренебрегать дарами – головоногого Андрей лично прокоптил и съел в компании тех же рыбаков, с аттической солью. Вкусно оказалось.

А тут произведение народного искусства.

Произведение сомнительного искусства царапало кожу негладкими гранями.

Она говорила про мертвых – если опустить ругань, непонятно кому назначенную, то ведь верно – мертвецов тут хватает. Странно, что он еще не встретил призра… Тут припомнились Андрею голоса в подземелье, и снова проскребло по спине.

А ведь покойников он перестал бояться с семилетнего возраста. Лет с пятнадцати гулял на кладбищах. Нет, ничего болезненного, полагал сам Андрей, никакой тафофилии.

26 Просто удобно размышлять, окружившись напоминаниями о бренности жизни. Историки вообще частью сознания живут в умершем. Иногда мы чувствуем себя ближе мертвецам, чем современникам. Такое трогательное родство с Тутанхомоном. Бедняга. Его отравили, вроде бы.

Каких только некрополей Разин не видал!

От придорожных могил, украшенных покореженными автомобильными рулями, да от каменных клыков курганов до роскошных высотных обелисков, покоивших вовсе не возвышенные души.

У мертвых свои причуды.

8

Голова трещала дико, во рту – натуральный кошачий сортир на все девять кошачьих душ. Лоб раскален, тихо плавится черепная кость. Самое паршивое – заболеть в экспедиции. Андрей повернулся в спальном мешке и тихо выругался. Мешок он выбирал тщательно – холлофибровый наполнитель, совершенно непромокаемая лиловая ткань снаружи, но теперь он мерещился жарким и колючим. Не иначе – подцепил чего. От рождения стойкого к инфекциям, Андрея могла одолеть только уж очень озверелая и пакостная бацилла, зато если вцеплялась…

Похоже, все еще спали.

Темно – он выглянул в сетчатое окошечко палатки. Светящийся мягкой зеленью циферблат пояснил – четыре утра. Раненько.

То ли кровь заскребла в ушах, то ли шорох у входа?

«И кому же там виденье все мерещилось в бреду…» - выплыло из темниц памяти. У входа светились треугольные глаза. Невысоко – на уровне кошки – родники теплого золотого мерцания приблизились.

Находясь внутри бреда, историк не испугался.