Бремя белой лисы

Вся семья из самого лекаря – интеллигентный тип с полуседой бородкой, лысинкой и в очочках «а ля Чернышевский», не к ночи тот будь помянут, его немного похожей на цыганку жены и такой же черноглазой девочки лет шести-семи, беседовала со «знакомой знакомых со знакомыми», подливая лисице-сестрице чаю из разлапистого могучего самовара и пододвигая уже наколотый желтоватый сахар. Разин перестал смущаться и помалкивал, приналегая на съестное, находя разумным по первобытному обычаю наедаться в запас.

Городёшко оказался, как часто бывало тогда, в яме безвластия.

«Добровольческая дивизия» генерала Девятовского неделю назад отступая, прошла по главной, Екатерининской улице. Особого ущерба жители не претерпели, разве что солдатики повыловили на улицах бродячих кур, да у попадьи пропал без вести поросенок.

Радушные хозяева нашли для Андрея гражданскую одежду (Карина понаплела о контуженном брате-ветеране), археолог с облегчением сполоснулся в тазу и натянул бывшую хозяйскую коричневую пару, жилет в серую «жилочку», сапоги оставил свои – одевались тогда во что придется, и то ладно.

Револьвер Андрей опустил в карман, благо, брюки сидели мешковато.

4

Они шагали по пыльной улице, и Андрей печально разглядывал носки своих сапог – душераздирающее зрелище.

- Может, зря ты наплела про брата с сестрой.

- А?..

- Включись, пожалуйста. К тебе же начнут вязатся всякие…

- Не волнуйся за меня, я как-то справлялась же раньше.

«Ладно, я предупредил» - пожал плечами Разин с неприятной сухостью в глотке. И сказал:

- Ты не припомнишь чего-нибудь про генерала Девятовского.

У меня в голове крутится, но их было так много…

- Кажется, - она потерла узкий подбородок, прикрыла глаза, - стал генералом незадолго перед вашей февральской революцией. Дружил с Корниловым, но его поход не поддержал… Только после октябрьского мятежа пошел воевать.

- Да, точно, припоминаю чего-то... Корнилов, Лавр Корнилов…

Смутно, зарешеченной лампочкой в десять свечей осветились объемистые подвалы его памяти. Со своей «Добровольческой дивизией», почти на треть состоявшей из офицеров, Девятовский попортил, попортил крови Первой конармии.

Человек тяжелый, мрачнохарактерный, временами жестокий, он все же не отличался чугунным изуверством Унгерна или Троцкого. В двадцатом, когда остатки разбитой буденовцами Добровольческой плелись к Одессе, к побегу из чужой теперь России на чужих кораблях, генерал со штабом погиб в отчаянной ночной резне с махновцами, до последнего отстреливаясь из пулемета.