Царица книг

Да ещё крыша эта: тоже надобно следить, чтобы всё сделали как должно, а он, Эдфрит, ничего не понимает в зодчестве. Значит, надо сыскать тех, кто понимает, да и за ними тоже присматривать, потому что и для них искус нажиться сверх меры в том, где их слово главное. Слишком много рук, к которым липнет. Слишком мало времени на величайшее дело своей жизни.

— Мне не впервой шкуры на Линдисфарн возить, я разбираюсь и по слову вашему выбрал лучшие, ровные, от нерожденных телят. Меня не обманут.

Эдфрит кивнул молча, посмотрел несколько, велел сдвинуть кипу, в середину глянул, понюхал, нет ли плесени.

— Торговался?

— Как дьявол! Ой. Прости меня, Отец небесный, нечистый под язык толкнул. Конечно торговался, втрое цену сбил, я же понимающий...

— Ладно, возьмем. Скажу келарю, чтоб оплатил. Тащи их в сарай, там брат Осмод знает, что делать.

Возчик обрадованно взвалил на спину кипу шкур, крякнув от натуги, потому что погорячился с взятым весом, и, согнувшись, заковылял в сторону дальнего пристроя. Дальнего, потому что вонь от выделываемых кож стояла такая, что не устояло бы никакое благочестие.

— Принимай товар, отец Осмод! — закричал он, боком протискиваясь в узкую дверь и путаясь в ряднине, которой её завешивали.

Мальчик, помогавший Осмоду, взглянул на возчика исподлобья, ревниво, словно боялся за своё место, и продолжил монотонно водить скребком по распяленной на раме шкуре. Сам отец Осмод был худ и сед, глаза его слезились, его тонзура выглядела как плешь, окруженная клочками белёсого пуха, а сутана его была испятнана известью.

— Давай эти новые сразу в бочку. Вот так, и утолкай получше, чтобы не торчали. Приор браниться будет, коли его пергаменты окажутся волосаты.

Шкуры вымачивались в известковом растворе. Пока одни томились в нем, другие натягивались на деревянные рамы и скоблились от волоса. Затем вновь отправлялись в бочку, после чего растягивались повторно, снова скоблились скребком, белились свинцовыми белилами, шлифовались пемзой, кроились, как было оговорено.

— Освободишься так приходи, поможешь.

— Приду, — обещал возчик не слишком правдивым голосом, — коли чего другого не прикажут.

Основная, не поспоришь, но очень уж тяжкая и непочтенная работа. И малец, того гляди, зарежет. Возчика куда больше влекло волшебство создания красок.