Охотник и лисица

— Слышали все, что дитя сказало? Кто еще в неокрепшем разуме семена бунта посеять мог? — в наигранной печали качает управитель головой. — А раз так, коль преступление и без того очевидно, зачем нам князя понапрасну тревожить? Тут все и порешим.

***

Лес суеты и шума не любит, к чужакам настороженно относится. Когда кто-то идет, затаиться-выждать предпочитает, понаблюдать, а там решить — открыться али нет?

Этим не откроется, чувствует лисица, под корнями хоронясь, потому как никого, окромя себя, слышать и видеть не желают, а еще — недоброе дело затевают.

Четверо, путь клинка на наемной службе избравших, за приказом следуют. Породистый хорек, тот по своей воле здесь, черным торжеством губы улыбка кривит, незнакомая, непривычная — верно, не в лисице одной далекая осенняя ночь все порушила.

Последнего не ведут — тащат. Голова к земле никнет, волосы на макушке седыми колтунами, будто окатили водой сначала, а потом в дорожной пыли изваляли.

Наблюдает лисица. Стряхивают наемники безвольную «ношу». Пинает хорек пленника, шипит не хуже полоза.

— Хвастал ты, помнится, как-то перед князем, что леса наши тебе словно дом родной. Глаз острый, говорил, наметанный — стоит раз путь пройти, из дремучей чащобы тропку надежную отыщешь. Спор, кажется, предлагал. Считай, спор я принял. Сумеешь вернуться, так и быть, прощу измену.

Ни звука в ответ, словно душа тело уже покинула, пусть и чует лисица — живой. Сплевывают, уходят. Стихает треск валежника под сапогами, успокаивается лес, вновь птичьими переливами говорит.

Шевелится человек, приподнимается на локтях. Видно лисице лицо молодое, некогда привлекательное, ныне страшным ожогом изуродованное, что ровно по глазам лег. Встает калека неуверенно, идти пробует. Ноги как у пьяного или младенца годовалого заплетаются, на третьем же шаге падает. В нелепой попытке удержаться цепляется за осину, что под руку подвернулась, и все одно — на землю сползает. Впивается пальцами в обгоревшие веки, сам себе еще больший вред нанося, стонет-хрипит-воет.

Впрочем, что лисице дел до чужого горя? Что ей до людских бед? У нее и своих, лисьих, забот-хлопот предостаточно.

Стежка заячья стынет, не поспешишь — без обеда останешься. Ход у норы обрушился — заново отрыть надобно. Ввечеру на тайном озере солнышко так приятно бока пригревает, золотом шубу расцвечивает, ветряной гребень шерстку гладит. А по первой звезде за соседней деревней костры жгут. Можно подползти незаметно, послушать, о чем сказывают, помечтать — и стыдно, и сладко.