Охотник и лисица

Всхлипывает вслед, затихая, отчаяние.

Фыркает лисица, себя за глупость и малодушие кляня, что пути, однажды избранному, следовать не позволяют, возвращается. Свои раны зализывала не раз, может, и чужую боль усмирить получится.

***

Отступает жгучее пламя, сменяется ночью беспросветной, конца которой теперь уже и не будет. Мстя за непокорство, жестокую забаву ублюдок высокородный затеял: жизнь не любит калек, а лес — особенно. Заплутал Вольг среди тьмы, не отыщет спасения без чужой помощи, да и нужно ли оно ему, спасение? То опорой семье был, нынче обузой окажется, сгинет в чащобе — матери и сестрам проще.

Отступает жгучее пламя... под чужими прикосновениями. Пальцы хрупкое девичье запястье сдавливают. Спрашивает сипло:

— Кто здесь?

Молчание. Дрожь. Одумывается Вольг, отпускает: не по чести пугать того, кто на выручку явился. Шуршит прошлогодняя листва. Трещит ветка вдалеке.

Застращалась? Ушла?

Осыпаются минуты тихими шорохами. Нагретая кора со спиной теплом делится. Хвоей, свежестью и смолой дышит лес.

Влажный мох проминается под пальцами, узловатые корешки из земли топорщатся. Иволги заливаются, торжество жизни славя. Кукушка годам счет ведет, точно насмехаясь над тем, у кого под ногами могила разверзлась.

Встает Вольг, смириться так просто не способный. Говорят, упрямый — упрямство в беду ввергло, упрямство и ныне сдаться не позволяет. Идет, неуверенно, спотыкаясь, путь руками проверяя, сам не ведая куда.

Пальцев тепло касается, за собой тянет. Подчиняется.

Пусть даже и дух лесной, пусть и заманивает в чащобу, откуда смертным возврата нет, все равно Вольгу: бела света ему не видать, а тьма, на смену пришедшая, милой никогда не будет.

Долго ли шагают, коротко, далеко ли, близко путь ложится, только заканчивается он у чужого порога. Скрипят петли, в лицо запахом пыли, трав и запустения веет — тем запахом, что бывает у строений не брошенных окончательно, но и не жилых. А вокруг листва по-прежнему плещет, птицы поют, стволы потрескивают.

Окромя же ничего — ни собачьего лая, ни петухов кукареканья, ни голосов людских. Не в деревне, значит, в лесу они по-прежнему.

— Доброго здравия этому дому.

Снова молчание в ответ. Хоть слышит, не ушел неведомый друг. Поют половицы, ворчат горшки, гремит заслон у печи, шелестит ткань. Охотника настойчиво вглубь тянут, к лежаку подводят. В пальцы шершавые бока кружки кошкой тычутся. Пьет. Тьма враз гуще становится, в голове свинцовой тяжестью оседает.