Журавлиный след

Обратили гости взоры в сторону вошедшей, не самым любезным тоном велели вернуть пар в избу, велели снять сапожки, а лучше вообще провалиться сквозь землю. Слыханное ли дело без стука врываться, без совестных терзаний распускать священный жар! За каждый его клубочек червонцами и самоцветами заплачено! Но молчала лохматая невежда, отбила полетевшую в её строну кружку кваса золотым серпом и голосом, что более напоминал ветер над могильной степью. сказала:

– Жабава… Где Жабава?.

. – утихали недовольные роптания, но ответ на смену им не приходил. – Где Жабава?! Зовите её, змеи! Зовите её, жабы!

Всполошились, вскочили, заметались гостьи-чародеи. Знакомы каждому здесь были возгласы умалишенной Ланы. Нет девицы свирепей, нет невесты обиженней, всё её серпам ни по чём, всё разбитое сердце обратит в алый рой лоскутов. Степная царевна, чей рассудок окончательно помутился из-за постигшей неудачи, не получив ответа стала без разбору рассекать то, что попадало в вихрь наточенных лезвий, продолжая приказывать позвать Жабаву, приказывать не стоять на пути.

Убегали прочь аспиды, медведи и коты, проклиная избалованную царевну, прикрывая срамоту берёзовыми вениками и дубовыми чашами. Уклонялись от гнева разошедшейся Ланы, осыпали её проклятиями, как она их опилками и свистом рассечённого ветра. Укрывались банные работники под скамьями и за пышущими жаром камнями, а те, что дорожили возможностью трудиться до ветхости костей, бросились наверх, бросились искать справедливость у хозяйки.

Многое слыхали стены бани, многим сказкам свидетелями стали, но безбожный гул, треск и взвизги людоедов впервые скользнули в мышиные щели. Полудницы походят на наполненный горячим солнцем чан. Кипит, рвётся на свободу испепеляющий костёр!

От искаженного лица Ланы воротилы взгляды, точно пыл его сулит чуму или несварение, от искр глаза обращались пеплом кружившие тут и там берёзовые, дубовые и эвкалиптовые листья.

Из благовонного притона мыльня Жабавы обращалась в груду посечённых стен, разбросанных камней, обгорелых веников и перевёрнутых скамей. Не могла прийти в себя царевна полудня, не могла совладать с силой, утихомирить смертоносные руки. Вгоняла серпы в колоны с ликами рыбьих старцев по самую рукоять, а после вынимала их легко, будто пучок юной репы.