Право на жизнь

Мама строго учила, настоящая леди никогда не покинет спальню неубранной, но возиться с платьем и волосами слишком долго. Зародившееся внутри предвкушение чего-то значимого требовало спешить, и после короткого колебания девочка в пижаме направилась к выходу из комнаты.

Коридор встретил ее молчанием. Никто не спросил, куда она собралась, не остановил. Чуткие кончики пальцев привычно скользили по стенам, отмечая пройденное расстояние по чередованию деревянных дверей и отделочного бархата, едва заметным выщерблинам, выбившимся нитям.

Ворс ковров под босыми ступнями сменился лакированной гладкостью досок.

В холле было пусто и тихо, шум сместился к внутренним помещениям. Пахло мокрой собачьей шерстью, талым снегом, лилиями — в честь дня рождения матери весь дом украсили цветами — и... кровью.

По босым ногам скользнул сквозняк, забрался под тонкую пижаму. По спине побежали мурашки. Девочка поежилась, раздумывая. Покинутая мягкая постель манила теплом. К тому же взрослые наверняка станут ворчать, напомнят, что не должно маленькой леди посреди ночи разгуливать по коридорам в полуголом виде.

Юна попятилась. Снова шагнула к лестнице.

Любопытство пересилило осторожность. Любопытство ли? То, что разбудило ее этой ночью, имело другое название. Необходимость. Ей жизненно требовалось идти туда.

Размышляя о таких малопонятных вещах и придерживаясь за широкие мраморные перила, девочка медленно, словно зачарованная, спустилась на первый этаж.

Из-за приоткрытой двери малой гостиной доносился тихий плач.

.. матери? Ее успокаивала тетя Аара, но даже Юна слышала, насколько фальшиво звучали слова ободрения. Вторя, всхлипывала няня Свен. Среди бесконечных причитаний звенело одно и то же имя — Рикон.

Риконом звали ее единоутробного брата — жутко старшего и почти незнакомого. Давно перешагнувший порог совершеннолетия, он редко появлялся дома, да и в столице тоже, месяцами пропадая на просторах подлунных королевств. От него вечно пахло потом и мятой (мятой же несло из гостиной, поэтому девочка о ней вспомнила).

У брата были сильные руки, неуклюжие и неуверенные — он всегда обнимал ее, едва дотрагиваясь, будто боялся сломать. А его голос звучал бы приятнее, если убрать постоянное сюсюканье.

Когда они оставались наедине, Рикон не представлял ни что делать, ни о чем говорить, а потому держал себя с неловкостью слона, забравшегося в посудную лавку.

Следовало, наверно, зайти, спросить, что случилось.