Право на жизнь

Как полагается хорошей дочери, обнять, утешая, расстроенную мать, если та захочет и позволит — иначе от несвоевременной нежности сделается только хуже. Сказать что-то доброе и ободряющее гувернантке.

Няня Свен трубно высморкалась в носовой платок.

Девочка призраком скользнула мимо. То, что разбудило ее, позвало нынешней ночью, было совсем близко.

Дверь в нужную комнату оказалась приоткрыта. Вездесущий аромат лилий, пропитавший дом, смешивался с острой вонью лекарств и тошнотворной — требухи. Звякали склянки, булькало.

Кто-то сипло натужно дышал, точь-в-точь пес после быстрого бега в жару. Магические поля дрожали от активированных плетений, и за каскадами привычных чар Юне чудилось волшебство гораздо более древнее и могучее, что, словно лавина охотничий домик, грозило раздавить хрупкую сеть целебных заклятий.

Тьма рассеялась.

Со дня, когда погибли канарейки, прошло года два, а может, и больше. Она давно успела позабыть о «вспышке», о том, что существует другая реальность, кроме уютной тьмы, сотканной из запахов, звуков и прикосновений.

У мира, скрывающегося за бесконечной пеленой мрака, были границы. Формы. Цвета, оттенки, пусть Юна пока и не знала их названий.

Девочка оцепенела, пытаясь соотнести свои представления о родном доме с тем, что говорили ей ее прозревшие глаза.

Шершавые, покрытые речными ракушками стены были светлые, источающие тепло. Задернутые наглухо занавеси на окнах — бледно-холодные. Вытертые подошвами многочисленных сапог медвежьи шкуры на полу — грязные, темные, как и обитые фетром тяжелые кресла.

Кровь тоже была темной. Несмотря на сопровождающиеся руганью усилия двух лекарей, она пузырилась на ранах, стекала по судорожно вздымавшимся ребрам, собиралась в густые лужицы на столе, падала на пол.

Кап, кап, кап.

Дыхание слабело с каждой каплей, и Юна ощущала, как душа дракона, превращаясь в густую смолу, уходит из агонизирующего тела. Ей нестерпимо хотелось приблизиться, поймать на ладонь кусочек запретного «янтаря», еще не застывший… не утративший волшебства жизни.

Рикон смотрел прямо на нее, будто догадывался о мыслях младшей сестры. Девочка успела перепугаться, прежде чем поняла, что брат вряд ли ее видит: выцветшие от боли глаза стали такими же пустыми, как стеклянная реторта в руках одного из лекарей.

На бледном лбу серебрилась испарина. Волосы слиплись. Светлые, как у нее самой, светлее стен и занавесей. Белые — вроде так называла цвет ее кос няня Свен. Свежевыпавший снег в солнечный день просинца.