Хроники Раскола

Боль при определенном пороге способна лишить воли. Если соединить опыт людей и наш: зелья истины, заклинания и...

— Пытки, — закончил вместо затихшего ученого Ровер, смотря мне в глаза. Взгляд командора теней по-прежнему ничего не выражал. Эсса равнодушно отвернулся, направился к выходу. — Я позову ваших учеников, мастер. Делайте все, что сочтете нужным. Но постарайтесь обойтись без непоправимого ущерба.

***

У боли нет времени, нет разума и смысла.

Зато у нее есть звук. Свист рассекающей воздух плети. Сердитое шипение огня.

Назойливое жужжание повторяющихся раз за разом вопросов, ответы на которые не принесут блага. Но молчать в какой-то момент становится невозможно. Перед кавалерийским натиском боли рушится все — ментальные щиты, воля, упрямство. У меня выдирают власть над телом и разумом — то, что не признают насильно сорванные с губ слова, не утаят мысли.

У боли есть цвет. Алая вьюга обжигающих искр застит глаза, то сливаясь в сплошное колышущееся, как желе, пятно, то распадаясь на отдельные пульсирующие осколки, сквозь которые вырисовываются зыбкие сумерки окружающего мира — тесное пространство палатки, тусклый блеск голодной до мук стали, хищное подмигивание углей в жаровне, серые пустые пятна лиц.

Голоса. Приказ.

— Достаточно. Вряд ли он знает больше, чем рассказал. Позовите целительницу.

У боли есть вкус — пота, крови, слез. Солено-сладкий, металлический, тошнотворный. В пересохшем разорванном криком горле обосновался, растопырив иголки, еж. Глоток теплой воды кажется небесным нектаром и одновременно пробуждает позывы к рвоте.

— Тише. Не спешите.

Прикосновения ловких умелых рук живительно прохладны. Под их целебным напором алая вьюга, захватившая мое тело, неохотно отступает, собирается в точки — на кончиках пальцев, в вывернутых цепью запястьях и плечах, полосами подсохших, стянувших кожу корок и ожогов на спине и ногах — там, где дарили жестокие поцелуи плеть и раскаленная сталь.

Пелена на глазах проясняется, дает разглядеть лицо — немолодое, с кривой складкой губ.

Окаменевшее, без малейшего следа сочувствия. Женщина ненавидит меня, но делает свою работу и делает на совесть. Потому что таков приказ эссы.

— Спите, — мягкие пальцы касаются висков. Целительница, чьего имени я никогда не узнаю, отворачивается, сухо сообщает. — Я закончила.

Шуршание цепи. Долгожданная до муки свобода в онемевших руках и спине. Голая утоптанная земля кажется мягче и желаннее пуховой перины.

Мир снова расплывается, падает в черную бездну.