Ласточкин хвост

Мышцы налились тяжестью; остановить журналистку он не мог, но разговора не последовало — шаги вернулись. Снова шум воды и звон стекла.

Сознание ускользало. Силуэт Энесс терялся в дымке. Растрёпанные кудри топорщились рыжим облаком. И сорочка. Слишком короткая. У Бет была такая же, только без рюшей и ниже колен. Гладкая ткань, почти невесомая... Пальцы сжались, стремясь поймать видение.

Кухня покачнулась.

— А ну-ка вдохните. — Под нос сунули бинт, смоченный спиртом.

Контуры выровнялись; Энесс снова стала походить на человека, утратив сходство с привидением.

— Так-то лучше. Тащить вас до дивана я не намерена.

К щеке прикоснулось что-то влажное, и Дитрих дёрнулся.

— Не хотели врачей — терпите.

Голос звучал ровнее — на счастье обоих, Энесс взяла себя в руки. Прикосновения были лёгкими и отзывались прохладой, пока острая игла не ужалила лоб.

— Остальное заживёт, но бровь надо зашить.

Он кивнул. Пусть делает с ним что хочет. Вряд ли выйдет хуже, чем у самого Дитриха в пятнадцать лет, когда он штопал порезы после стычек и выходов в Яме.

Энесс сосредоточенно дышала над ухом; как ни странно, это успокаивало. Боль отступала, становясь мизерной, несоизмеримой с тем, что приходилось терпеть прежде. Дитрих не знал, сколько времени прошло, прежде чем ладонь легла на плечо.

— Дитрих?.. Вы меня слышите? Вставайте. — Страх сменился привычной деловитостью. Поняла, что умирать внезапный гость не собирается — по крайней мере, не сейчас.

Дитрих не представлял, что творилось в голове журналистки. Любопытство наверняка давило изнутри, как гидравлический пресс, но, стоит отдать ей должное, Энесс держалась.

— Пиджак снимайте. И рубашку. Не знаю, высохнет ли до утра, но лечь в этом я вам не позволю.

«До утра...»

Само слово казалось далёким — как «утопия» или что-то вроде. Деревянными пальцами он расстёгивал пуговицы, пока Энесс продолжала говорить. Что-то о брате и свободной комнате. Дитриху было плевать, он мог уснуть и на полу.

Лишь когда голова коснулась подушки, он разомкнул губы:

— Энесс?

— Да?

— Если сам не встану, разбудите меня в семь.

— Хорошо. — Она замерла на пороге. — Спокойной ночи.

Дитрих не ответил. Энесс собрала его вещи и тихонько вышла, притворив дверь. Он остался в темноте. Вязкой, беззвучной, чужой. Впервые за много лет он засыпал в непривычном месте, и голос старухи Шлотман угасал на краю сознания.

«Нас всех ждут перемены, и очень, очень скоро...»

Глава 10.