Ласточкин хвост

Рейнарт

27 марта

I

Рейнарт не любил перемены.

Любые. Если всё шло не так и не вписывалось в ожидания, он становился пасмурнее тучи. Пальцы подрагивали, выбивая нервный ритм, а в горле начинало саднить.

Пусть только кто заикнётся, что на перемены не бывает аллергии.

Он сел на кровати. Откинул колючее шерстяное одеяло и опустил ноги на пол. Лива, спавшая под боком, спрыгнула следом. Рейнарт недовольно пошевелил пальцами. Холодно. Ночь выстуживала комнаты; мартовский сквозняк проникал в щели и стелился низом, подбираясь всё ближе.

Обычно Рейнарт не обращал внимания: он вставал в спешке, чтобы привести дом в порядок, пока Гёделе не постучала в дверь.

Теперь торопиться некуда.

Отдёрнув штору, он проводил взглядом ручеёк, скатившийся по стеклу. С крыши капало назойливо. Тревожно. На душе было так же.

Вестей из Департамента не было, но Рейнарт не сомневался — затишье перед бурей. Они заберут её. Или Гёделе уйдёт сама. Наверное, он должен радоваться. Пару месяцев назад так и было бы, но сейчас.

..

Он слишком долго привыкал, чтобы отвыкнуть.

Тринадцатилетняя девчонка, ворвавшаяся в дом среди ночи и перевернувшая всё с ног на голову, была причиной, по которой он вставал по утрам, топил печь и выбирался в город за покупками. Смахивал пыль с книжных полок и переставал — хотя бы отчасти — быть замшелым пнём, которым она его считала. Он ни за что бы не признался, что неделями ни с кем не разговаривал, пока не появилась Гёделе.

Разумеется, он делал всё возможное, чтобы она ушла. Вертлявая и не в меру любопытная, она говорила слишком много и ожидала, что Рейнарт станет поддерживать беседы.

Как бы не так.

Он изучал её по-своему. Наблюдал. Для Рейнарта было важно понять, что дар, проснувшийся в столь юном возрасте, — не пустышка, и увидеть, как далеко он простирался. Насколько крепко был связан с другой стороной. И послужили ли раннему Всплеску события восьмилетней давности.

Половица скрипнула, когда Рейнарт вошёл в кухню. Поставил на плиту медный ковш — чайника у него отродясь не было.

Рейнарт плеснул молока и покрошил Ливе хлеб в блюдце, отрезав ломоть для себя.

Гёделе подобного аскетизма не разделяла.

Кипячёное молоко не пила. От мёда её тошнило. Трудный ребёнок. Зато банка с леденцами стояла на полке, рядом с маленькой кружкой. Все кружки Рейнарта были жестяными, а эта — покрытая белой эмалью, с синим цветочком на боку. Гёделе купила её на Новый год — как подарок самой себе.

Рейнарту она вручила свитер на два размера больше.