Время Крысолова

Вот он стоит, магистр безопасности и печати Метральезы, в недрах второсортной книжной лавки на задворках столицы, и беседует с человеком, имя которого публично рискнет назвать только сумасшедший. С человеком, который после событий в Стрешнево занимает в «государственных святцах» позицию столь же почетную, что и Ковальский – только с другого конца списка. С человеком, который не был помилован высочайшим рескриптом, несмотря на то, что тогда амнистия коснулась почти всех, кого упекли на рудники Нордлингена после Стрешневского Вторжения.

Впрочем, насколько Гаю было известно, Всадник и на каторге чувствовал себя неплохо – насколько ему позволяли остатки состояния, чудом избежавшего секвестра.

И вот теперь он в столице. Жив и вполне здоров, если судить по силе дружеских, так сказать, объятий. Несмотря на то, что нового рескрипта о помиловании государыня не подписывала, а соответствующего приказа из департамента исполнения наказаний Гай тоже в последнее время не визировал.

Еще минута – и сюда заявится Ковальский. И хотя понятия о патриотизме и лояльности у Халька более чем отличаются от общепринятых, кто знает, чем может закончиться такая встреча.

— Иди отсюда, давай, — сказал магистр. – Подожди меня где-нибудь… рядом.

— Зачем это? Только встретились – и ты меня выпроваживаешь?

— Я здесь по делу. И для всех будет лучше…

— Магистр, — сказал Гэлад озабоченно и печально, и даже, как Гаю показалось, попытался, будто заботливая мамаша, пощупать ему лоб.

– Ты не заболел, магистр? Или ты мне изменяешь? С кем еще у тебя встреча? Ты что, магистр, решил, что только Ковальский у нас знаток вопросов легитимности?

— О господи, — только и сказал на это Гай.

Пробираясь к выходу в уже изрядно поредевшей толпе поклонниц литературного дара моны Пестель Марины, Гай столкнулся с давешним музыкантом. И снова поразился, каким холодом на него дохнуло от этого человека. Музыкант, впрочем, виду не подал, угрюмо пробормотал положенные к случаю извинения и посторонился, давая магистру дорогу.

Но колючий зеленый взгляд из-под длинных и густых ресниц – барышне бы впору – обжег Гая и заставил отступить в сторону. Так они и стояли в дверях – друг против друга, глядя каждый другому в лицо. Наконец музыкант поддернул на плече ремень футляра и шагнул на улицу, чтобы расположиться в двух шагах от входа. Гай чертыхнулся и, щурясь с непривычки на яркий свет, тоже вышел из магазина.