Время Крысолова

Турнирные поединки проходили на железнодорожных путях и никак иначе.

Нынешний Осенний Турнир обещал стать последним. Когда у людей от любви и высокой политики едет крыша, им уже не до соблюдения нелепых, но трогательных ритуалов собственной юности. Да и вообще, когда ты вдруг понимаешь, что все это было давно и как бы не с тобой теперешним, а с тем тобою, каким ты был тогда — честнее, чище и умел прощать с легким сердцем, — словом, когда ты все это осознаешь, значит, жизнь твоя пришла к повороту. За которым только старость, предательство и слова, слова.

.. множество слов, в которых ни грана правды.

И люди уходят. Этой осенью нас осталось трое. К весне не будет никого.

Это место называлось — Стража. Крошечный клочок земли, над которым нет власти Слова, где невозможны Вторжения и можно позволить себе неслыханную роскошь быть самим собой. Без особо ущерба для окружающих. Окружающие — они почему-то здорово этого не любят...

— Путь для идиотов, — повторил я, пробуя на вкус чужие мысли. Пнул сапогом тусклую, в крапинах осенней мороси, рельсу.

— Вот он, путь, и другого нам не надо.

— Или не дано.

Я оглядываюсь на Яррана. Когда я вижу его, всегда испытываю мучительное желание вслух огласить цитату про Лидушу и черную меланхолию. Но это будет слишком. Друзья юности, черт подери, и это обязывает. Расшаркиваться в реверансах, не сыпать соль на рану, чай на спину, говорить полуправду... Быть белым и пушистым. Чего ради? Ради того, чтобы и они в ответ не пнули тебя сапогом пониже спины. Но, во-первых, они страдают благородством неизреченным, а, во-вторых, у них практически нету больных мест.

Друзья... Они и в ненависти своей неискренни. А кое-кто и в любви. Но, если быть честным хотя бы перед собой, не любовь это никакая, а так, томление духа. Каковое намертво излечивается в первом же дешевом борделе.

И не нужно городить огород из высоких чувств, из клятв и обещаний. Связывать себя ими по рукам и ногам, чтобы потом, во имя этой любви, не сметь заступиться за то, что для тебя свято. Интересно, после всего, что случилось в Эйле, как у Яррана вообще получается глядеть в глаза своей нареченной невесте? И как у него вообще хватает духу думать о том, чтобы сдержать клятву, данную еще при жизни Одинокого бога и в конце-концов повести эту самозванку под венец.

Не знаю, как это вышло, но последние слова я зачем-то произнес вслух и пожалел о сказанном, наверное, даже раньше, чем закончил говорить.

— Заткнись, — сказал Ярран сквозь зубы.

А Гэлад ничего не сказал.