Время Крысолова

Юрась? Ладно, как-нибудь переживем…

Трубка легла на аппарат, наступила короткая тишина. Потом звук шагов, солнце исчезло, заслоненное фигурой человека, резко запахло травяным настоем, звякнуло стекло графина.

— Пейте.

— Что это? – в горле клокотало и булькало, грозя вот-вот выплеснуться кровавым кашлем, но почему-то нигде ничего не болело.

— Валериана обыкновенная. Чем богаты – тем и рады. Морфия у меня нет.

— К черту.

— Тогда, милорд, пожалуйте обратно в больницу. Тамошний заведующий приемным покоем мне звонил, предупреждал.

Феличе закашлялся, утыкаясь лицом в полотенце. Спорить с этим человеком было так же бессмысленно, как пытаться в одиночку осушить море. Впрочем, он и не пытался.

Было бы логично, если бы его оставили подыхать там, на лестничной клетке. Он бы не удивился ничуть.

— Зачем… вы все это делаете?

Хальк меланхолично пожал плечами.

— Все-таки я не настолько скотина, насколько это вам, милорд Сорэн, представляется. Ну и потом, уж если вы в таком состоянии сочли необходимым притащиться сюда из столицы, значит, нам действительно есть о чем поговорить.

— Нечего спасать.

— Это вам дохтура так сказали? Много они понимают!

— Невозможно сложить обеты «in extremis» и продолжать жить дальше, будто ничего не случилось.

— А вы сложили?

— Как видите. – Феличе вновь прижал к губам платок, заставляя себя не кашлять. Хальк с бесстрастным лицом сидел над ним на корточках и смотрел, как страшно дергается кадык на сильной шее.

— Ну и зачем? Кого вы хотели этим уберечь?

Мне нужна была свобода, думал он, задыхаясь и глядя, как солнце пыльными пятнами перемещается по потолку, как скачут по стенам, отражаются в книжных корешках радужные зайчики, которые так щедро разбрызгивает хрусталь. Мне нужна была свобода от всех обязательств, чтобы быть только с тобой, мое сердце, чтобы иметь право защищать тебя, не думая ни о чем больше, чтобы страх за сохранность, за целостность этого мира, которые я обязан блюсти, оставаясь Хранителем, не тяготил мою душу.

Затрезвонил дверной звонок, и Хальк, не сказав больше ни слова, пошел открывать. Он вернулся очень быстро, вместе с молодой женщиной, которая прижимала к груди фельдшерский саквояж. Рыжеватые волосы ее растрепались, сбилась жакетка, на тонком с прозрачным румянцем лице были недоумение и растерянность.