Анастасия де Лузиньян

Наблюдавшая это в безмолвии Ирам оползла на колени и взмолилась:

– Господин мой, сделай всё что она велит! Это хозяйка воды, от таких нет пощады.

* * *

Вечерня того воскресенья запомнилась Насте – в храме на улице Дарю было тесно от прихожан, гостей и просто любопытных.

Парижане и в двадцатом веке юношески любопытны ко всем этническим диковинам, будь то черный сенегалец, краснокожий из Америки (местные хулиганы даже приняли имя апачей!), индус в ожерельях – или древнее богослужение à l'ancienne manière russe, à la manière orthodoxe[2], со священниками в золотых одеяниях.

В притворе тихо стояли, прислушиваясь к службе, модно приодетые мидинетки – молоденькие швеи, продавщицы, – со своими ухажерами, работягами или ворами. Католические патеры им наскучили; вдобавок вера была полтораста лет осмеяна республиканскими фельетонистами. А здесь… «Ты слышал? Они сходятся толпами, будто в Лурде или в провинции, поют без музыки, могут стоять часами. В этом что-то есть! некий шик, правда? А ещё их попы могут жениться!»

Вряд ли парижские зеваки представляли, сколь разная публика сходится в Александро-Невском.

Сторонники всех властей и идейных течений России последних лет, кроме разве что большевиков, отверженных Европой. Правда, кое в ком уже подозревали агентов вездесущей ВЧК и тревожно шептались об этом.

При удаче здесь можно было встретить и Керенского, и Дягилева. И лишь обычай – не затевать в храме ссор, – мешал иному офицеру надавать пощёчин бывшему министру-председателю, на взгляд некоторых виновному во всех бедах России.

Если бы, как в шестнадцатом, над Парижем возник кайзеровский цеппелин и сбросил сюда бомбу, история лишилась бы целой библиотеки лживых мемуаров. Известно же, никогда столько не лгут, как после войны. Причём лгут все – и победители, и проигравшие. Правду знают рядовые, но кто их спросит?..

«Боюсь, меня не станут ни слушать, ни публиковать, – сокрушалась Настя. – Что за дамский каприз – «Воспоминания сестры милосердия»? То ли дело министры, генералы.

Уж они-то объяснят, почему мы временно отступили».

* * *

По стечению обстоятельств, в тот вечер на улице Дарю случилась обесточка, и храм был освещён лишь свечами. В полумраке, в сыроватой тёплой духоте трудно было различить лицо третьего человека от себя. Словно в старой церкви Ярнышки. И запах тот же, прямо голова кружится – свечной, горячий, вощаной, с медовой ноткой и примесью ладана.

Сейчас даже Вечный Жид мог зайти сюда, помолиться, выслушать проповедь.