Мертвец и эриль

Следующим утром Сэмунд и Скарв-управляющий ушли, а вернулись они только под вечер, усталые и пропахшие землёй. На вопросительный взгляд Торгерд брат ответил лёгким кивком: всё сделано так, как полагается. Больше об Осгриме-рыбаке она не спрашивала. Госпожа Ингунн сожгла палочку со злыми рунами и заверила, что теперь бояться нечего. Жизнь в Эсагорде вновь потекла мирно и спокойно – до тех пор, пока в дверь большого покоя не постучала рука мертвеца.

Первыми незваного гостя почуяли собаки. Лохматый серый пёс по кличке Люрвиг, что бродил во дворе, охраняя усадьбу, вдруг завыл.

Обычно Люрвиг был молчалив, даже лаял редко, и потому слышать этот вой было вдвойне странно. Чуть погодя ему вторила маленькая Смюла – её, ещё недавно оторванную от тёплого материнского бока, принес в усадьбу один из пастухов. Кошка, дремавшая возле очага, вдруг насторожилась, встопорщила шерсть и с глухим ворчанием спряталась под лавку, едва не опрокинув стоявший рядом пустой котелок.

– Не к добру! – пробормотала госпожа Ингунн, когда охрипшая Смюла замолкла.

Люрвиг, однако же, продолжал выть, и его протяжная жалоба далеко разносилась в ночной тишине.

– Медведя почуяли, – неуверенно предположил Сэмунд.

Выйти и проверить, однако, никто не решился. Пусть частокол вокруг Эсагорда был крепок, от собачьего воя веяло такой безысходной, тоскливой жутью, что холодок пробегал по коже и хотелось придвинуться ближе к очагу. В ночи может скрываться кое-что и поопаснее зверей, подумала Торгерд, но сказать ничего не успела.

Со двора донёсся громкий удар, хруст, треск ломающихся досок, будто что-то тяжёлое ударилось в ворота и сокрушило их.

На один короткий, страшный миг Торгерд показалось, что в усадьбу пришли разбойники. Но тут же она сообразила: не слышно было ни звона оружия, ни топота, ни воинственных воплей и угроз, в общем, ничего из того, что обычно сопровождает толпу вооружённых мужчин.

Госпоже Ингунн, как видно, на ум пришло то же, что и дочери.

– Погоди! – она схватила за плечо Сэмунда, подскочившего со скамьи и уже потянувшегося за топором.

– Послушайте!

В наступившей за тем тишине и вправду не слышно было никакого шума, лишь тяжёлые шаркающие шаги, словно идущий подволакивал ногу. Они приближались, делались всё громче, и всё явственнее становилось, что ни один человек не может ступать так тяжело. Торгерд побледнела; взметнулось пламя в очаге, яркой вспышкой осветив испуганные лица домочадцев. А спустя мгновение дверь большого покоя содрогнулась от удара.