Бремя белой лисы

За спиною у Андрея песок зашевелился, он огляделся и перекрестился инстинктивно, вся муть подсознания полезла в голову, все детские страшилки и вечерние страхи. Он побежал бы, но отступление отрезал состав.

Из земли подымались человеческие фигуры, (головы, потом торсы, потом бедра) но ни упыриных клыков, ни гниющего мяса не увидел Андрей.

Ровным строем стояли солдаты, кажется, всех времен и народов. С темными равнодушными лицами, в истрепанной и грязной форме. Вот немец из Первой мировой, в каске с пикой, а тут стоит янки в «тигровом» и смятой шляпе, с разрисованными зеленью скулами - рейнджер из джунглей Индокитая, за ним кто-то в посеченной кольчуге.

Без оружия, но с полной строевой дисциплиной.

Вперед вышли двое, один, кажется, в довоенном френче польского улана с голубыми волнистыми петлицами, второй в камуфляжном комбинезоне «красного дьявола» - английского парашютиста Второй войны, в положенном бордовом берете на коротко стриженном затылке. Он откатил дверь ближнего вагона и скомандовал по-английски.

Воины в молчании полезли внутрь.

С трудом вспоминая суховатую международную речь, Андрей (терять нечего), подошел ближе и сказал:

- Откуда вы и куда? Может, и мне можно с вами? А то…

- Тебе туда не нужно, - отозвался англичанин, нисколько не меняясь в лице. – Тебе пока с нами совсем не нужно, друг. Поищи другой дороги, понял?

Он повернулся, щуря глаз, поправил берет, и на левом виске Андрей увидел круглое черное отверстие с багровыми капельками вокруг.

- Мост через Кан, - пояснил мертвец, и заорал на мертвый отряд, - Посадка окончена! Давай отправление, долбак!

«Пара» легко скакнул в проем и махнул оттуда. Паровоз рявкнул гудком, Андрей отскочил со сжатым горлом, кашляя гарью. Поезд тронулся, пропадая на ходу, тая в каменной долине. Красный фонарь на хосте погас последним.

Он остался один одинешенек. Рельсы умолкли.

- Раз мне не рады в конце, пойдем к началу, ёксель. – Андрей постарался улыбнуться, очень постарался, но не очень получилось.

Подбросил на плече полупустой мешок, повернулся и по насыпи, вдоль рельса, пошел туда, откуда пришел поезд. Ощущал он легкую тошноту где-то в районе миндалин, и был уверен – консервы не виноваты.

То, что здесь, наверное, считалось днем, превращалось в розоватые сумерки, еле заметно тускнел свет непонятно откуда, кажется, даже потянуло ветерком, тут же впитавшим битум и гарь с рельсов.