Народ боддхи

Может быть, все тысячи лет нашей памяти – все ради этого поступка. Неужели я увижу в сыне только свое телесное продолжение и сберегу тело в упрек выбору?... Нет. 

 - Он был… последний? – Шу остановился и потянул старуху за руку.

 - Да. Народ боддхи умер. Все народы умирают.  Этот способ не хуже иного другого. Да и пора уже, пожалуй – ровесников боддхи остались лишь дравиды на юге да  мин на востоке, - она наконец посмотрела на потрясенного Шу.

 - Да, мальчик, ты выменян за недешевую цену.

 - Но целый народ… целый мир…

 - Дитя, есть только люди. А если у народа и есть душа, то, скорее всего, она тоже человеческая. Каждому настает его время – неужели ты пожелаешь своему народу пережить ровесников и жить среди новых единств смешным, старым обломком,  цепляющимся за ветхие мослы? Человеку ведь не пожелал бы. 

 - Если жизнь продолжается, - сказал Шу, - тогда…

 - Ты – это Я,  говорили наши мудрецы.

 - Я видел, чтобы один человек мог поступать так, - поколебавшись, спросил Шу, - но неужели боддхи все такие, как вы… и Тхика?

 - Наверное, когда-то это было воспитанием, - ответила она, – но потом вошло в кровь. Может быть, потому нас и не осталось.

 Весь дальнейший путь до храма, выписывавшего подорожные паломников и продававшего особые одежды, они молчали.  Старуха ловко одела Шу в длинное покрывало, повесила свиток на цепочке ему на шею.

 - Вроде все, - сказала она, - теперь смотри, вон дорога из города. Провожать тебя, прости, я не пойду. 

 ***

 Шаг за шагом, день за днем, громада Крыши Мира отодвинулась на юго-восток и скрылась за облаками. Через два лета дороги вокруг стала все чаще звучать родная речь. Свиток, столько раз выручавший его в чужой империи, стал пустой бумажкой, и был выброшен. Он снова увидел дворцы и моря, так поразившие его по дороге из дому – и миновал их.

 Седая женщина, стиравшая белье в окружении стайки ребятишек, утерла локтем лоб и всмотрелась в лицо путника у калитки.

 Он только успел отворить дверцу, как мать уже подбежала и прижалась к его груди.

 - Вернулся… Три года, три года…

 Она всхлипнула и подняла сияющие глаза на сына.

 - Ты действительно вернулся, Иешуа.