Рисунки на снегу

Ее не тревожили насмешки и перешептывания за спиной, она просто не понимала, что их нужно принимать на свой счет.

— Сами они дурки! — неожиданно зло произнесла Наташка, выворачиваясь из моих рук и вытирая слезы. — А Ангелина просто особенная!

Последнее слово прозвучало не с обычным легким презрительным оттенком, а с неожиданным благоговением.

Я нахмурился, недовольный, что дочь ругается, и глупые подначки мальчишек не служили для меня достаточным оправданием.

— Лягушонок, так говорить некрасиво, — дочь упрямо поджала дрожащие губы.

Я поспешил исправить ситуацию, пока она вновь не разрыдалась. — Ребята, конечно, не правы. Ангелина — хорошая девочка. Идея, слушай! Поступай, как твоя подруга, не обращай внимания на злые слова. Ты хоть раз видела, чтобы Ангелина плакала?

Я осекся, внезапно осознавая неестественность такого поведения. Я действительно не помнил, чтобы Ангелина плакала — ни капризничав, как все дети, чем грешила и Наташка, выпрашивая мороженое или игрушку, ни однажды при мне споткнувшись, упав и ободрав в кровь ладони, ни даже, когда какие-то хулиганы ночью разломали всех снеговиков, что она трудолюбиво лепила накануне.

Дочь, словно угадав мои мысли, отрицательно покачала головой и серьезно произнесла.

— Ей нельзя. Ангелы не плачут.

*****

В тот момент заявление дочери показалось мне полной чушью, детскими фантазиями. Спустя два месяца мне пришлось переменить свое суждение.

Я задержался на работе, устал, как собака. Длиннющая очередь в супермаркете также не способствовала хорошему настроению.

Наташка завтра собиралась ехать вместе с классом на школьную экскурсию в столичный музей — следовало собрать ей «дорожный набор». Я раздраженно покосился на пузатый пакет в руке: отравленные рекламой современные дети не признают банальных бутербродов с колбасой и горячий чай в термосе, предпочитая химическую колу и вредные чипсы.

— Дядь Вадим…

Я поднял голову. На подоконнике лестничного пролета между третьим и вторым этажом, болтая ногами, сидела Ангелина. Лучи заходящего солнца, проникающие сквозь пыльное стекло окрасили светлую макушку в золотисто-рыжий оттенок.

Аквамариновые глаза смотрели на меня требовательно, но с какой-то растерянностью.

Удивление заставило меня на какое-то время забыть про усталость и злость. На всякий случай я оглянулся, убеждаясь, что кроме нас в подъезде никого нет.

— Ангелина, ты умеешь говорить?!

— Дядь Вадим... — девочка запнулась — впервые я видел ее настолько неуверенной — и закончила.