Наум Заревой - осиновый кол в руке революции

Ну?!

Позади лестницы сверкнули зеленые мертвые огни, смердящее чудовище прыгнуло, отбив факел когтями, но трижды  рявкнул маузер, и  давно уже мертвый враг рухнул с хриплым воем. Выровняв прицел, еще дважды выстрелил Наум упырю в голову и пылающим колом пригвоздил сквозь грудь  к земляному полу.

Пламя зашипело, но не погасло – занялись лохмотья на теле убитого во второй и последний раз. 

Человек вытер испарину со лба, втянул ноздрями смрад разложения и кислость бездымного пороха. 

Пред ним, как жук на булавке, еще подрагивал серый, клыкастый, бескровный труп.

Над ощеренным ртом с торчащими белыми костяными шильями топорщились черные усики. Остатки гимнастерки, синих бриджей и добротные кожаные сапоги делали это чем-то похожим на карикатуру: белого офицера-кровопийцу с памятного агитплаката. Да только  карикатуры не воняют падалью и не скребут землю когтями, оставляя глубокие борозды.

–Старый, – сказал Наум охрипшим голосом, щелкая зажигалкой. – Недолго тебе, падаль, корячиться.

В землю уходи.

И точно, серая плоть уже пошла черными пятнами, глаза сделались стеклянными и провалились куда-то в гнилой череп. Кожа твари расползалась на глазах, черная жижа быстро впитывалась в землю. Огонь на колу зашипел и стал угасать. Зловоние становилось нестерпимым и Наум, сунув в колодку разряженный маузер, поднялся наверх. Захлопнул крышку подпола и затащил на нее струганный стол от окна. 

Сказал, отдышавшись:

–Спалить бы это блядство-гнидство. Да горючку жалко… 

Дверь дома он заколотил оторванными досками как раньше, накрест, но теперь  уже только из добросовестности, а не предосторожности.

Зарядил маузер обычными патронами на человека, без драгоценных серебряных пуль. 

Мотоциклет зафыркал, застрелял глушителем, отбросил на дорогу пучок света от яркой электрической фары. Рванулся и унес Наума Заревого прочь от проклятого дома.

У телеграфа губернского города с вишневого мотоциклета спрыгнул усатый комиссар в военном, с маузером на боку.

Поглядел на золотое солнышко, слегка улыбаясь. Прошел внутрь, немного напугав смуглую барышню-телеграфистку. Улыбнулся и ей одобрительно, попросил отбить депешу в Москву, а ему выдать почтовый конверт.

В депеше стояло два слова: «Заря взошла».

Если бы кто-то заглянул через плечо усталого человека, с трудом карябающего скверным почтовым пером, в начале письма он прочел бы:

«Уважаемый товарищ Глеб! Все  благополучно, продолжаю работу».