Наум Заревой - осиновый кол в руке революции

 

Счетоводу было зябко, бурая полушерстяная гимнастерка плохо согревала, у ботинка, кажется, подалась подгнившая подметка, брюки протерлись в самом неудачном месте от сидения на жестком стуле. Жизнь ему не улыбалась, жизнь его обижала, но все же каким страхом за эту жизнь наполнилось его бедное ишемическое сердце, когда он услышал цокот в тени переулка. Цокот не подковок сапог, не копыт, цокот, который могли издавать только невозможные, немыслимые здесь – когти крупного зверя. 

Клац, клац, клац-клац-клац…целеустремленный, размеренный полубег мягких лап.

 Близко, в двадцати шагах. Аристарх уже не пытался побороть страх, ледяной пот стыл у него между лопаток.

 Слабый лунный свет серебром обрисовал здоровенную, мохнатую тень у афишной тумбы, тень, у которой с длинной морды блеснули желто-зеленым маленькие жестокие глазки.

С глухим, горловым рыком смерть встала на задние лапы, и оказалась выше человека на две головы. Плавно, мягко оно шло на Аристарха, словно перетекая в сумраке.

Не ярость и даже не ужас, что-то иное, инстинктивное заставило его швырнуть свое единственное оружие в морду зверя.

Кофейник, блеснув боком, ударил чудовище в нос ­  – и рычание сменилось воплем боли, настоящим, неподдельным. Туша упала на четыре лапы и понеслась в темноту, оставляя запах мускуса в сыром воздухе.

Счетовод сел на тротуар и почему-то захихикал. 

Так, хихикающего и плачущего, его нашел ранний милиционер. 

2

Из общей тетради в черной клеенчатой обложке. На обороте обложки написано:

№12, начата 15.

02. 1927г.

Почерк убористый, почти печатный, легкочитаемый, кое-где рисунки и схемы, сделанные уверенной, точной рукой. 

 09. 1927.

Спасибо Айге – чудесная она девочка. Ели б не ее колдунство в нашем доме политпросвета, неспокойные  покойники уже свели бы с ума даже меня. Был в Крестах в который раз – без особого толку, клиент совсем ненормальный попался. А того, первого,  убийцу и самоубийцу не видел, гнилозубого висельника-народовольца тоже, зато привязался  столетний чиновник, жаловался на неправедный суд и ругал Александра Миротворца, поминал какого-то Штюрмера, бродящего здесь же.

Морда бледная, опухшая, брыластая, глазки красные, плешь, вицмундир рванина. Рыдает и стонет, хлюпает и нудит.  Не выдержал, забыл советы моей маленькой  шаманки, послал его в три загиба.  Чиновник опешил и смылся. Помогает, однако.

 09. 1927.

Бельды отправился на родину, за Амур.