Народ боддхи

 Она пришла наутро, еще до восхода солнца. Небо начало светлеть, и отливало той легкой предрассветной зеленью, которая без перехода затем сменяется розовым. Шу жалко было спать – всю ночь он слушал шепот парочек под прилавками и голоса птиц, наблюдал охоту кошки за диковинной длинноногой крысой. Старуху, медленно бредущую по крутому подъему к площади, в предутренних сумерках он разглядел издалека.  Старая женщина спокойно подошла к столбу и, не мигая, смотрела на Шу.

 - Тхика, проснись, - он дернул рукой, обмотанной общей веревкой.

 - Ммм?

 - Кажется, за тобой пришли.

 Тхика поднял усталое лицо – казалось, он постарел за ночь на добрый десяток лет – и посмотрел на мать.

 - Ана, - нежно сказал он.

 Шу  смотрел, как ночевавшие на стволах деревьев бабочки отогреваются и вспархивают одна за другой, пронизывая кроны навстречу полосам солнечного света.

 Тхика говорил с матерью мягко, однако она возражала что-то, потом внимательно посмотрела на Шу и покачала головой.

 Тхика настаивал.

 Она наклонила голову, соглашаясь, и повернулась, чтобы уйти. На сморщенных щеках блеснули мокрые полоски.

 - Почему она уходит? – испуганно спросил Шу.

 - Она вернется к полудню, когда будут выкликать родичей.

 - Какие странные законы, - подумал Шу вслух, -  а если настоящие шпионы или разбойники придут, чтобы забрать своего человека, им отдадут? Или если кто-то просто пожалеет?

 - Закон не может быть странным.

Просто надо всегда задаваться вопросом, для чего он. Человек в империи должен быть чьим-то. Хотя бы нравиться кому-то. Ничьи государству не нужны – ими нельзя управлять.  А уж разбойник ты, добрый ли гражданин – на человека, который чей-то, управа найдется.

 Странный тон для человека, который готовится уйти – и оставить другого у этого столба – отметил про себя Шу.

Хотя… взялся учить и учит.

 - А почему нельзя забрать двоих?

 - Одному отдают одного… А кроме меня, у матери никого нет.

 Они, не сговариваясь, сменили тему. До полудня они успели обсудить схожесть и различия Империй, в которых выросли, и положение завоеванного народа, в котором каждый  родился; идею единственной жизни и Бога-личности, вопрос существования посмертия и возможность реинкарнации в нечеловеческом теле.